Вторник, 23 июля 2019

Одиссей Ахиллесович Димитриади

 
Опубликовано в журнале №6-7 2006 г.
 
Материал подготовила С.И. Парфенова

Из интервью О. Димитриади

Октябрь, 1992 г.

 

7 июля дирижеру Одиссею Ахиллесовичу Димитриади исполнилось бы 98 лет.

Его хорошо помнят и любят в Большом театре, где он работал, начиная с 1968 года.

В Тбилиси Одиссей Ахиллесович был главным дирижером театра оперы и балета, Государственного симфонического оркестра Грузии.

В Москве, работая в Большом театре, занимался педагогической деятельностью в столичной консерватории и воспитал десятки мастеров музыкального искусства.

1998 году последний раз выступил в ГАБТе, под его руководством прозвучала опера «Пиковая дама» Чайковского. Он был небольшого роста, ладно скроенный, с огромной копной жгуче черных вьющихся волос, крупным, энергичным лицом, выразительными темно-карими глазами и красивыми, чуткими руками. Он был не просто тезкой легендарного Одиссея, но и сам являлся эллином, греком из Батуми. Мы печатаем беседу с Одиссеем Ахиллесовичем в октябре 1992 года.

 

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью С.И. Парфеновой Одиссей Ахиллесович ДИМИТРИАДИ «Когда говорят — большой талант, темперамент, большой размах, мастерство, артистичность — то непременно встает образ Одиссея Димитриади перед теми, кто его слушает и знает. Но те, кто знает Одиссея ближе, видят в нем еще множество других достоинств. Например, огромную любовь к искусству, откровения в служении ему и глубокое его понимание. У Одиссея есть способность находить в новых музыкальных произведениях то, что на первый взгляд там отсутствует. Стремление искать добро во зле или найти хорошее в посредственном относится не только к проницательности, но, главным образом, к высоким душевным качествам человека и музыканта. Одиссея любят соратники по искусству, друзья и близкие, его современники. Своим великодушием и разумом, своей внушающей энергией, оптимизмом и общительностью он как бы заполняет окружающих, подобно тому, как заполняет он собой эстраду и зрительный зал во время дирижирования. Об Одиссее многое можно было бы сказать как о художнике, деятеле и гражданине в самых ярких тонах, и найдется немало желающих это сделать. Мне же, музыканту одного с ним поколения, соратнику и другу, хотелось бы отметить ясное и глубокое ощущение им реальной современности, пронизывающее все его музыкальное исполнительское искусство...».

А. БАЛАНЧИВАДЗЕ

 

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью С.И. Парфеновой Одиссей Ахиллесович ДИМИТРИАДИ Он снова в Большом. Заходит в гости, просто так, — послушать новые спектакли, голоса, поговорить с коллегами, а может и продирижировать. Тряхнуть стариной...

Одиссею Ахиллесовичу Димитриади 85 лет. Нечего и говорить — сколько сыграно за долгую жизнь музыки, сколько изъезжено городов, стран. И потому собеседник он уникальный.

Одиссей Ахиллесович, если вы любите жанр воспоминаний, то давайте отмотаем назад «киноленту» вашей жизни? Не всей, разумеется, — хотя бы жизни в Большом.

В основном я помню только ноты. С именами и фамилиями хуже. Я действительно давно не бывал здесь. А потом понял — в театре протекает другая жизнь, надо заглянуть. Начал пересматривать все, что в свое время пропустил. Особенно меня интересовал «Сусанин», который теперь, слава Богу, — «Жизнь за царя». Спектакль понравился. Далее был «Онегин», потом — «Фауст». И, наконец, «Орлеанская дева». К ней у меня вообще особое чувство. В 1958 году я, будучи молодым дирижером Тбилисской оперы, приезжал с театром в Москву на декаду грузинского искусства. И привозили мы «Орлеанскую». Замечательно пела Иоанну Лейла Гоциридзе.

Успех был огромным. Как, впрочем, и всей декады. В числе прочих вещей привозили мы балет Мачавариани «Отелло». Тогда Москва впервые и увидела нашу работу. Это было что-то триумфальное. Сулико Вирсаладзе! Вахтанг Чабукиани! Невероятно.

Такого приема, кажется, никогда не было, его нельзя было организовать по заказу политиков. Люди именно дружили, восторгались друг другом. Теперь говорят, что эта великая дружба, оказывается, была оккупацией. Нет, никогда с этим не соглашусь. Но я отвлекся.

«Орлеанская дева» в последней постановке Большого замечательный, ошеломляющий спектакль. В работе Александра Лазарева поражает прежде всего абсолютная гармоничность целого. Такую громаду музыки сделать именно театральным спектаклем, распределить, добиться соразмерности, при этом не «задавить» певцов, не увлечься собственно оркестром, все это просто удивительно.

Вы работали практически со всеми «звездами» Большого, начиная с 40-х годов. Как считаете — удачно сложилась Ваша жизнь в Москве и именно на этой сцене?

Да, я именно в 1946 году, еще при Пазовском впервые стал за дирижерский пульт. Была, помню, «Царская невеста».

Все нормально, я готов, настроение хорошее. Вдруг подходит ко мне Мелик-Пашаев, спрашивает: «А как ты себя чувствуешь»? Я говорю: «А что»? А он: «Да так, ничего. Просто тут актриса заболела, так Марфа у тебя будет другая». Я ему:

«Ну что же делать — другая так другая»... Александр Шамильевич продолжает: «Да, кстати, и Грязной заболел, и Лыков будет другой»... Я подумал — шутит. Оказалось: точно. Шесть главных исполнителей! Все новые, ни разу их не видел.

Продирижировал. Пели идеально. Я выдержал вступительный экзамен в Большой. Но не прошел по анкете, слишком много родственников за границей. И только через десять лет меня опять сюда брали. На этот раз вмешался Грузинский ЦК, Мжаванадзе—«Ну, как же ты, Одиссей, можешь в Москву ехать, ты же наш»... Стали на психику давить. То да се, патриотизм. Остался.

Встреча с Большим отложилась до 1965 года. Мой первый спектакль здесь был «Евгений Онегин» с Галиной Вишневской .и Юрием Мазуроком. Думал, все образовалось, здесь буду теперь работать.

Нет, Отар Тактакишвили, наш замечательный композитор, а в 70-х годах еще и министр культуры Грузии, вернул меня в Тбилиси.

Окончательно переехал в Москву спустя годы.

Что Вы думаете, Одиссей Ахиллесович, о нашей нынешней жизни?

Да что тут думать? Плохая жизнь. Раньше хоть все вместе жили, все делали сообща, чувствовали себя одним великим целым. А сейчас разбежались, разрушили и себя и экономику. Все понимали, что трудно будет перестроить страну, но что до такого развала дойдем — нет, этого представить было нельзя. В прошлом году, в ноябре, я открывал музыкальный сезон в Греции. Оркестранты там отличаются тем, что репетировать не любят. Не хотят и все. Два часа вместо четырех и то в неделю раза два-три. Я им все говорил:

«Вам нужна Советская власть, чтоб научить работать». Так они теперь подтрунивают надо мной — ну где ж, маэстро, Ваша власть?

А настроение мое? Пытаюсь уйти в работу. Даже в больнице, по памяти, восстанавливал «Тоску», очень она меня вдруг стала волновать. Вообще Пуччини, которого я страстно люблю.

Я мало им дирижировал в Большом. И при каких-то курьезных обстоятельствах. Звонят, помню, из театра: «Срочно на спектакль!

Фуат Мансуров в лифте застрял». Я быстро принарядился и бегом, на «Чио-Чио-сан». Отыграли, пока бедного Фуата вызволяли.

Думаю о «Пиковой даме», она от меня тоже ускользала. Однажды только и пришлось с ней встретиться. Хайкин заболел — меня вызвали.

Читаю сейчас письма Бетховена. Простые такие, довольно короткие — немного о деле, немного о себе. И вся громада этого человека встает перед тобой. Я Бетховена очень любил, третья и пятая симфонии мне особенно удавались. В отличие от девятой, которую я еще не сыграл так, как хотелось бы.

Рад бывать в Большом. Настоящая, могучая творческая жизнь была у меня здесь.

Классическая музыка