Четверг, 24 января 2019

Романтический пианист современной формации — Д.А. Башкиров

Опубликовано в журнале №6 2009 г.

Д. Тушишвили,
главный редактор журнала «Музыкант-классик»

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Д. Тушишвили Романтический пианист современной формации — Д.А. Башкиров
Вы обладатель медали имени Шумана. Расскажите, как Вы ее получили?

Это было очень давно. В молодости я играл множество произведений Шумана, часто выступал в ГДР. Я так же принимал участие в жюри конкурса, проводимого в Цвикау. Там моя студентка получила I премию. Это — почетная медаль за определенные достижения в интерпретации музыки Шумана.

Я слышала от В.К. Мержанова, что Вам предлагали возглавить фортепианную кафедру в МГК, но Вы отказались. Так ли это?

Конечно, я отказался, не люблю халтурить. Как я могу возглавлять фортепианную кафедру в Высшей Музыкальной школе Королевы Софии в Мадриде и одновременно фортепианную кафедру в Московской консерватории?! К тому же, я сам выступаю с концертами, даю очень много мастер-классов, сижу в Международных жюри конкурсов, а мне восьмой десяток… Я никогда не брал на себя обязанностей больше, чем мог бы выполнить. В 1957 году, после окончания аспирантуры, Александр Борисович Гольденвейзер сделал меня своим ассистентом (чего многие мне не могут простить до сих пор, потому что я был из Тбилиси, а здесь было много своих известных). С тех пор, на протяжении 45 лет, у меня не было никогда более восьми учеников. Я не признаю большее количество. Педагогика — это «штучное» дело, это не конвейер по подготовке лауреатов, это работа по воспитанию интересных творческих личностей, чтобы их деятельность не заканчивалась через два–три года после получения той или иной высокой премии, а только начиналась.

Когда мои бывшие студенты принимают участие в фестивалях, которые проходят в Германии, Польше, Испании, в Петербурге, в прессе появляются одни и те же отзывы, что ни от кого сейчас в мире столько людей на самых больших сценах не играет, сколько от меня. Есть несколько этажей сольной работы. Можно играть в Нью-Йорке, в Париже, но смотря где, на каком уровне. Мои ребята, к большому счастью, играют на очень высоком уровне, они записывают диски на крупнейших фирмах, играют с большими оркестрами. Многие из них учились еще у меня в Москве, это — Николай Демиденко, Борис Блок, Эльдар Небольсин, Дмитрий Алексеев, Презель и т.д. Это поколение старших моих учеников, им уже по 56 лет.

Где, по Вашему мнению, лучше получать высшее музыкальное образование: в России или за рубежом?

Я считаю, что на данном этапе многое зависит не столько от страны, сколько от конкретных людей, у которых придется учиться.

Сейчас музыканты и студенты консерватории играют виртуозно, но очень неинтересно. Это что, примета времени?

Я уже давно об этом писал и говорил, что не может музыкальное исполнительство совершенно оторваться в своих реальных проявлениях от тех тенденций, которые существуют в обществе, в социуме. Наше общество меркантильно, озабочено какими-то сиюминутными выгодами, и не могут молодые ребята от этого абстрагироваться. В погоне за внешними приоритетами, они не развиваются как творческие личности. Есть, конечно, исключения, которые лишь подтверждают правила. Единицы всегда будут интересны. Я сидел на конкурсе в Америке в Неаполисе, у жюри просто челюсти отвалились, когда услышали, как они играют на рояле. 18-летняя китаянка получила I премию. Она потрясающе играет и очень музыкальна. Сейчас и наши должны понять, что они уже не обгонят их, они не будут быстрее всех играть. Приедет какой-нибудь китайский мальчик лет 16-18, сыграет в два раза быстрее и гораздо ловчее. Конечно, пианисту нужна серьезная база (она у нас всегда была), но должна быть база для чего-то, а когда начинается и заканчивается базой, играют правильно, но ничего не говорят нового, ни одной новой интонации не услышишь, становится грустно.

Какова роль российского пианизма в мировой пианистической школе?

Я считаю, что в историческом плане эта роль огромна, если рассмотреть цепочку: Н. Рубинштейн, А. Есипова, Рахманинов, Левин, Горовиц. Когда я бываю в Америке, мне рассказывают о замечательных педагогах Джулиардской школы. Это они поднимали исполнительскую пианистическую культуру в США. Русская школа славилась звукоизвлечением, искренностью, артистической самоотдачей. К сожалению, сейчас этого в нашей молодежи гораздо меньше, чем было. Иногда подобные проявления встречаются чаще на Западе, чем у нас.

Есть ли определенные фортепианные школы у нас или на Западе? Или все слилось и трудно их определить?

Очень легко определяется французская школа. Я веду курс в Национальной консерватории (у меня там много учеников), а в Испании у меня учится француз. Я французским не владею, но знаю одно выражение «comme il faut» — это значит «все в порядке». Они очень любят этот стиль, они любят, чтобы была культура музыкальная, культура пластическая, культура звуковая. Они не любят чрезмерностей, и поэтому у большинства французских пианистов эта культура сохранилась.

Эмоциональность у них не главное?

Они не любят риска, они не любят крайних проявлений, а в искусстве как раз все это придает огромный интерес, если, конечно, не превращается в безвкусицу и агрессию. Разве Ван Гог, Цветаева не были чрезмерны? Весь вопрос в том, чтобы знать, где вовремя остановиться и не играть то, что захочется. Этому всему нужно учить, а не только тому, чтобы ловко играть на рояле.

Как Вы считаете, работа над звуком физическая задача или художественная?

Конечно, абсолютно художественная задача. У моей дорогой первой учительницы Анастасии Давидовны Вирсаладзе, которая прошла школу Анны Есиповой, величайшей русской пианистки начала XX века, рояль звучал изумительно, это была такая эстетика звучания. Вот этому надо учить, воспитывать не пальцы, а уши! Я говорю все время своим ученикам: «играйте не руками, а ушами». Еще до прикосновения к инструменту, нужно знать, какой звук мы хотим получить.

Как Вы относитесь к проблеме интерпретации? Что Вы скажете об исполнительских штампах? В. Горовиц говорил: «музыка существует для того, чтобы вносить гармонию между людьми, однако, слишком часто она разъединяет их. Каждый считает самой правильной лишь свою концепцию.

Дело в том, что каждая сильная личность вправе считать свою концепцию более убедительной. Если пианист заведомо считает свою концепцию неубедительной, тогда он вообще не сможет играть. К счастью, в музыке нет одной правды, а есть много правд. Нужно, чтобы за годы учебы студент получил такое воспитание, которое, с одной стороны, не зажмет его, чтобы он остался самим собой, с другой стороны, дать ему свободу выражения, но чтобы он осознал границы, которые нельзя переходить. Чтобы быть свободным надо знать и надо любить, а тогда уже можно чувствовать, но это чувство будет в каких-то рамках стиля, звучания и т.д.

Кто из современных композиторов вызывает Ваш интерес?

Последнее десятилетие композиторы нас обижают, для фортепиано пишут мало. Они готовы писать для чего угодно и много произведений для экзотических ансамблей, а для нас нет. Сейчас мне, например, нравятся этюды композитора Лигетти, он меня очень интересует. Это один из крупнейших композиторов. Мне нравится французский композитор Булез Пьер, немецкий — Карл Гейнц Штокхаузен. Из наших композиторов нравится Альфред Шнитке, но он, к сожалению, не успел написать много фортепианной музыки. Родион Щедрин в начале своей карьеры много писал для фортепиано, у него есть соната, которая посвящена мне, он и сейчас продолжает писать. Это мастер своего дела!

Какое место в жизни испанцев занимает классическая музыка?

Они очень любят ее слушать. Многие ребята в Испании сейчас занимаются музыкой. Но дело в том, что у них серьезная проблема со средним образованием. У нас проблем с этим нет. Поступающие в консерваторию умеют играть на рояле, кое-что знают. Там же все гораздо серьезнее. По контракту я обязан брать в свой класс половину испанцев. За двенадцать лет моего пребывания в Испании я могу назвать два-три человека из испанских студентов, которые, действительно, стали пианистами. Я считаю, что все дело в том, что среднее музыкальное звено очень консервативно и в педагогике, и в творческом отношении. Они не развивают их ни в музыкантском, ни в пианистическом отношениях, а только чисто механически, не отталкиваясь от музыки. Это большая проблема.

А какие учебные заведения есть в Испании?

В одном только Мадриде несколько консерваторий. Две высшие: одна Государственная, другая – частная. Очень много академий для начинающих. Сейчас мой бывший ученик из Украины остался в Испании и прекрасно занимается с малышами. В Испании очень интенсивная музыкальная жизнь. Много симфонических оркестров. Каждый сезон приезжают мировые знаменитости — играют, дирижируют.

Вам там нравится?

Это приятная страна во многих аспектах. Работать там непросто. У них другая система служебных взаимоотношений. Сама страна необыкновенно красивая. Она маленькая, но в ней есть все: и снежные горы, и холодное море, и теплое море, и пустыни, причем все очень близко друг от друга. Отъехал на 50 км от Мадрида — уже можно на лыжах кататься.

Не собираетесь ли писать мемуары?

Мне все задают этот вопрос.

Когда я начинаю что-либо рассказывать, говорят: «Как интересно! Напишите об этом!»

Мой уважаемый коллега Моргулис, с которым мы приятели более полувека, пишет книгу, подписал в Москве контракт. Я писать не хочу. Писать о себе любимом вообще не люблю, а писать о людях надо или честно, или совсем не писать. Сейчас выходят сборники посмертно о наших выдающихся мастерах (пишут люди очень уважаемые), но я их всех знаю. Ну не могут они быть такими ангелами. Если уж писать — нужно писать о всех их человеческих проявлениях, их силе и слабостях. У меня очень много фотографий с дарственными надписями от великих музыкантов.

«Дорогой Делик, всегда рад нашим встречам» — Святослав Рихтер.

«Дорогому Делику, после Вашего чудесного концерта от Вашего искреннего поклонника» — Давид Ойстрах.

Это было в Вене на фестивале. У меня сохранилось письмо Д.Д. Шостаковича: «Дорогой Дмитрий Александрович! Горячо поздравляю Вас с Новым годом! Шлю Вам мои самые теплые пожелания, примите мою сердечную благодарность за Ваш столь для меня драгоценный подарок, за великолепное исполнение моего концерта. Крепко жму Вашу руку. Д. Шостакович» Да разве все можно перечислить здесь!

На какие этапы Вы поделили бы свою жизнь?

Тбилисский этап до восемнадцати лет, потом этап обучения в Москве и, наконец, третий этап — начало концертной и педагогической деятельности.

А Испанию Вы не выделяете в отдельный этап?

В Испании я работаю по двухгодичному контракту, который все время продлеваю. Мой сын был десятилетним, когда мы приехали сюда. Сейчас он вырос и выбрал Испанию постоянным местом жительства.

В России у меня квартира, я ее даже не сдаю. В Испании у меня сейчас замечательный ассистент, бывший мой ученик наполовину немец, наполовину испанец. Он пианист и музыкант. Я чувствую себя свободнее, чаще бываю в Москве, но в силу большой занятости более 4-5 дней я не задерживаюсь.

Какую роль в Вашем становлении музыкантом сыграли родители?

Очень большую роль сыграла бабушка. Она в молодости училась в Берлинской консерватории у знаменитейшего педагога, композитора, пианиста, профессора Ксавер Шарвенка. К сожалению, к тридцати годам она начала глохнуть. Ей пришлось бросить свою пианистическую карьеру. К музыке приобщила меня она, она же отвела меня к Анастасии Давидовне Вирсаладзе.

Ваши дети музыкой не занимаются?

Как?! Моя дочь очень известная концертирующая пианистка. Она училась в Центральной музыкальной школе у Тимакина. Четыре с половиной года она училась у меня. Я с малышами не занимался и взял ее, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Она вышла замуж за Гвидона Кремера и уехала с ним за рубеж. После развода с Кремером, вышла замуж за Даниэла Баренбойма, и уже двадцать два года они живут, у них двое детей. Она играет с крупнейшими оркестрами мира. Выступает с известными дирижерами.

Говорят, сейчас Д. Баренбойм очень популярен.

Он совершенно удивительного таланта человек и занимается всем на свете. Руководит Чикагским симфоническим оркестром, Берлинской Оперой, очень много играет на рояле. В Вене за две с половиной недели сыграл 32 сонаты Бетховена в Карнеги-Холле. Один день играл, а второй день вел мастер-классы по сонатам. Он один из крупнейших музыкантов в мире.

Что самое значительное вспоминается из музыкального детства?

Мне запомнилось приобщение к музыке. Моя бабушка меня учила не на этюдах Лемуана. Она мне играла «Скитальца» Шуберта. Я Вам приведу такой простой пример: когда я поступал в десятилетку (так называлась группа одаренных детей), все играли как полагается пьесы из сборника Анны Магдалины. Что же играл я на экзамене? Я играл «Свадебный марш» из оперы «Лоэнгрин» по клавиру и интернационал по слуху. Вот это мне запомнилось на всю жизнь.

Как повлияли на Вас личности А.Д. Вирсаладзе и А.Б. Гольденвейзера?

К А.Д. Вирсаладзе я попал, когда мне было семь лет. Она меня воспитала и сделала хорошим пианистом. Я к восемнадцати годам уже был в Тбилиси известен, часто выступал, играл с оркестром. Когда я переходил на II курс в Тбилисской консерватории, она мне сказала: «Делик, дорогой, мне кажется, что тебе пора ехать в Москву. Тебя слушал Г.Г. Нейгауз, А.Б. Гольденвейзер. Я им напишу письмо, они тебе помогут».

Можно ли себе представить, что кто-нибудь из нынешних педагогов оторвал бы от себя лучшего студента. Она была необыкновенным человеком по доброте, по теплоте. А.Б. Гольденвейзер, несмотря на то, что по слухам, черствый человек, на самом деле был редкой доброты ко мне и очень многим. Я знаю такие факты, которые не тиражируются, как он помогал людям после 1948 года. Меня он очень многому научил и особенно в педагогическом плане. Со временем я понял его требование внутренней дисциплины и внешней свободы. Мне эта внутренняя дисциплина очень помогала. Александр Борисович не был ярким концертантом, но я помню его исполнения очень тонкие, очень музыкальные, такие интересные. Он был очень предан музыке.

Большое Вам спасибо за беседу.