Пятница, 22 марта 2019

Мы учились у великих педагогов

Опубликовано в журнале №2 2006 г.
Евгений ЭПШТЕЙН
Заслуженный артист России
Наш десятый класс выпуска 1949 года был не худшим в славной истории знаменитой Центральной музыкальной школы. Из его недр вышли многие известные деятели музыкальной культуры: дирижер Геннадий Рождественский, музыкальный критик Геннадий Цыпин, скрипачи Игорь Ойстрах и Марк Лубоцкий, пианисты Дмитрий Благой, Мэри Лебензон, композитор Юрий Чичков, виолончелистки Татьяна Прийменко, Кира Цветкова.

С Марком Лубоцким меня связывали долгие годы приятельства и совместного ансамблевого музицирования. Помню, мы учили с Марком сонату для скрипки и фортепиано А.Ф. Гедике, у которого занимались по классу камерного ансамбля, и автор нередко приглашал нас на уроки к себе домой. Это было сущим наказанием, потому что в его квартире, находившейся в правом крыле консерватории (там, где теперь Белый зал) обитали несколько десятков кошек, и амбре, повисшее там навсегда, отнюдь не располагало к творчеству.

С Марком мы были сокурсниками и в консерватории, а позднее работали в одной концертной организации — Москонцерте — и хотя вместе уже не выступали, но добрые приятельские отношения сохранили. Я был горд, когда мой однокашник стал лауреатом Первого международного конкурса имени Чайковского в 1958 году. А потом он как-то незаметно исчез и лишь много позднее я узнал, что Марк Лубоцкий эмигрировал.

В те годы эмиграция в нашей стране осуждалась, но, зная Марка, у меня не поднималась рука бросить в него камень, хотя было сожаление, что мы больше никогда не увидимся: тогда отъезд из страны обрубал всякие связи с ней. Спустя какое-то количество лет, когда на эмигрантов перестали смотреть как на предателей, Марк Лубоцкий приезжал несколько раз в Советский Союз, но как-то наши пути не пересекались. Мы встретились в дни XI-го международного конкурса им. Чайковского, в котором Марк Лубоцкий участвовал в качестве члена жюри от Голландии. В один из редких свободных дней я отправился в гостиницу «Националь», где жили члены жюри, и записал нашу беседу на диктофон.

Марк, насколько я помню, твоя творческая судьба складывалась довольно благополучно. Что побудило тебя к отъезду из Союза?

— Действительно, в личном плане у меня все было стабильно. Жена моя работала в Институте востоковедения, сын учился в МГУ. Я много концертировал по Союзу и за рубежом, особенно после удачного выступления на Первом конкурсе Чайковского, Хотя моя премия была под четвертым номером, я считал это своей удачей, потому что играл в окружении очень сильных скрипачей. Этот конкурс вообще оживил концертную жизнь в стране, начался очередной ренессанс классической музыки. Молодежь устремилась в филармонические залы, возникали музыкальные клубы при университетах. Я любил гастрольные поездки, во многих городах — Казани, Свердловске, Новосибирске, Горьком, Куйбышеве — у меня уже была «своя» публика. После концертов за кулисы приходили молодые люди, задавали множество интересных вопросов и мы подолгу беседовали. Я записал около двух десятков пластинок с разнообразными программами от старинной музыки до современной. Но постепенно подъем стал угасать и сменился идеологическим удушьем. Это стало заметно после трагических событий в Чехословакии в 1958 году.

Я много раз бывал в этой стране, любил ее и остро переживал ввод наших войск. В сознании многих советских людей тогда произошел сдвиг: стало развиваться диссидентское движение, появился Самиздат, «подписанты» вступились за Синявского, Даниэля, Солженицына. Я и мои друзья симпатизировали новым настроениям интеллигенции, а многие сверстники моего сына были тесно связаны с диссидентами и уже имели неприятности с «компетентными органами».

Было ясно, что если ему и удастся окончить МГУ, то с работой возникнут проблемы. И тогда на семейном совете было решено — ехать. Решение, конечно, достаточно авантюрное: у меня за рубежом никого не было, хотя на Западе мое имя знали по успешным концертам, особенно в Англии, где мне посчастливилось играть Концерт Бриттена с оркестром под управлением автора.

Кроме того, в Европе уже звучала музыка Шнитке, а я был первым исполнителем его скрипичных произведений. Словом, мы решили: будь что будет!

И мы направили свои стопы в Голландию, откуда пришло приглашение — там освободилось место доцента высшей категории в Амстердамской академии (в голландских музыкальных вузах профессуры нет). Педагогический опыт у меня уже был — я собрал его за несколько лет работы в Гнесинском институте — и стал заниматься с новыми учениками. Поначалу общался с ними на плохом немецком, постепенно освоил голландский.

А как складывалась твоя исполнительская карьера на Западе?

— Она началась довольно необычно. В Голландии я бывал и раньше и у меня был менеджер, весьма богатая дама. Но она была вынуждена от меня отказаться, поскольку имела дело с Госконцертом и не хотела портить с ним отношения. Мои друзья связали меня с очень престижной импресарской фирмой «Де Кох», которая имела отделения во многих странах и прокатывала крупнейших музыкантов: Микельанджели, Ашкенази, Менухина. Я отправился к директору Амстердамской конторы «Де Кох», захватив с собой свою биографию, несколько пластинок и критику, которые по моему представлению должны были сразу распахнуть мне объятия менеджеров. Но чиновник, все просмотрев, сказал: — К сожалению, мы ничего сделать для Вас не сможем: Вы немного опоздали — в Вашем возрасте трудно начинать с нуля. — Я был очень расстроен: педагогика вещь хорошая и престижная, но мне хотелось играть, у меня были для этого все основания! В той же Голландии я неоднократно выступал с ее лучшими оркестрами, а однажды даже заменял „ заболевшего Давида Ойстраха и играл с Хайтинком Концерт Чайковского. И все же фирма «Де Кох» прислала мне контракт на шесть лет. Что побудило ее изменить свое решение — не знаю, но контракт был весьма респекта – 30-бельный и я конечно тут же его подписал. Началась увлекательная и напряженная работа: через две — три недели я уже играл в Англии концерт Чайковского, потом были другие европейские страны. На второй год я исполнил в Амстердаме девять программ с голландскими оркестрами и дирижерами Кондрашиным, Орманди, Ярви. Мне приходилось нелегко: педагогика в Амстердаме и Роттердаме отнимала много времени и сил, а надо было еще и самому заниматься, учить программы, поддерживать форму.

Однажды мой новый менеджер позвонил и сказал: — Через полтора месяца ты играешь на фестивале в Англии Первый и Второй концерты Прокофьева с интервалом в три дня. — Но я же не играю ни тот, ни другой! — Значит выучи! Ты уже стоишь в программе и я сказал, что все в порядке. — Ничего себе «в порядке»! Пришлось учить по ночам: я надевал металлическую сурдинку, чтобы не перебудить весь дом, и занимался как одержимый. В общем, выучил, успешно выступил, но чего это стоило! Полагаю, что экзамен на выдержку я сдал хорошо.

Ты уже довольно долго живешь на Западе и у тебя есть возможность сравнивать. У нас молодому музыканту, чтобы пробиться на концертную орбиту, нужно обязательно завоевывать лауреатское звание на каком-нибудь престижном международном конкурсе. А как у них?

— Конкурсная система выдвижения существует и в Европе, но, пожалуй, она не главное. Свое «имя» Перльман, Цуккерман, Муттер завоевывали на концертах, а вот получить эти концерты так же нелегко, как и в России. Дело в том, что музыка сейчас стала коммерческим делом. Гастролеров стало много, они расталкивают друг друга локтями. Концертная деятельность монополизирована крупными звукозаписывающими фирмами, которые заинтересованы в выпуске возможно большего количества компакт-дисков. Их внимание привлекают музыканты, способные быстро записать не слишком сложные программы, пользующиеся спросом. В прежние годы радио и телевидение пропагандировали классику, современную — и обязательно лучшую - музыку, они осуществляли просветительские функции. Теперь у них, так же как и в России, для этого нет средств. Фирмам — монополистам сложные программы не нужны, потому что связаны с коммерческим риском. Развлекательность подавила духовность. Возможность исполнительской карьеры для молодого музыканта сегодня чаще определяется не степенью его таланта, а мобильностью, умением угадать репертуарную конъюнктуру. Угадал, привлек внимание фирмы — и ты на коне. Нет — «считают паузы», перебиваются случайными контрактами. Ну, а завоевание конкурсной премии еще никому не помешало: оно свидетельство хорошей подготовки, крепкой нервной системы, хотя и не всегда подкреплено артистическим талантом.

Я знаю, что тебя долгие годы связывала дружба с Шнитке. Если можно, расскажи об этом.

— Альфред Шнитке — одна из главных тем моей жизни. Мы познакомились с ним еще в Московской консерватории. Однажды он подошел ко мне и попросил посмотреть его первый скрипичный концерт, редакцию которого ему помогли сделать два замечательных музыканта— Леонид Полеес и Борис Куньев. Я взял ноты и сразу с головой окунулся в увлекательную работу. С этого дня началась наша дружба с Альфредом. Первый концерт я играю уже много лет в разных странах и с разными дирижерами.

Судьба не баловала Альфреда. Помню, мы поехали с ним в Воронеж на премьеру Второго концерта — я собирался играть его, а Альфреду предстояло исполнять в оркестре партию фортепиано, Мы увлеченно репетировали, а в день премьеры концерт был запрещен. Как сказал один из больших чинов обкома, «партия не запрещает, но и ...». Для Альфреда это был большой удар. Второму концерту в СССР вообще не везло. Я записал его в Ленинграде с Геннадием Рождественским, но пластинку отдали в Вену: для советского слушателя музыка была якобы слишком опасна. Я горд тем, что этот концерт Шнитке посвятил мне. Незадолго до очередного инсульта Альфред сделал мне царский подарок — Третью сонату для скрипки. Таким образом я стал обладателем и первым исполнителем всех трех его сонат, и еще он написал для меня Каденцию к Концерту Бетховена — я играл ее во многих странах.

В буклете Одиннадцатого конкурса Чайковского ты обозначен как представитель Голландии. Но насколько я знаю, последние годы ты преподаешь в Гамбургской высшей музыкальной школе.

— Да, в Амстердаме я сейчас веду только мастер-классы, так же как в Токио, Окленде и Хельсинки. А основное место работы в Гамбурге. У меня там класс из десяти студентов, среди которых есть и российские музыканты. Шесть лет назад у меня учился очень талантливый скрипач Антон Бараховский. Он блестяще выиграл конкурсы в Гамбурге, Ганновере, но самый большой его успех это победа в конкурсе, объявленном одной американской фирмой. В этом конкурсе принимало участие тысяча триста молодых музыкантов по всем специальностям, но лишь пятерым из них предоставлено право на получение трехгодичного контракта — гастроли по Америке с лучшими оркестрами. Антон попал в пятерку счастливых победителей.

При большой педагогической нагрузке как тебе удается еще довольно активно гастролировать?

— Гастролирую много и с удовольствием. Интересно, что почти в каждой стране встречаю бывших соотечественников. В Мадриде ко мне заходили за кулисы ребята из «Виртуозов Москвы» Спивакова, в Париже — русские художники, композиторы, Голландия стала вотчиной российских дирижеров: Светланов, Рождественский, Синайский, Клаас. Однажды в Албании ко мне зашел виолончелист и принес старую пластинку. — Знаете, маэстро, во времена Энверв Ходжи за хранение советских нот и пластинок полагалось тюремное заключение. Но вашу пластинку я не выбросил и теперь с радостью дарю ее вам.

А что ты испытываешь сидя на конкурсе за столом жюри?

— Грусть, что жизнь клонится к закату. И радость от того, что наше дело не умирает, а продолжаем развиваться. Я сижу рядом с Ирой Бочковой, Эдиком Грачем, Сергеем Кравченко, маститыми профессорами, и вижу как они переживают за своих учеников, У них разные школы, разные взгляды на преподавание, но у всех есть одно общее — любовь к своему делу, любовь, которой мы учились в этих консерваторских стенах у наших великих педагогов.

Классическая музыка