Контакты

Телефоны: +7 (915) 428-0021
Телефоны: +7 (495) 645-9964
E-mail: mclph@yandex.ru
Skype: MCL_ph
КОНТАКТЫ
Вторник, 14 августа 2018

О том, как утонули «Три кита»

 
(Опубликовано в журнале №7-8 2014 г.)
 
Е.Б. Долинская –
Заслуженный деятель искусств РФ, лауреат премии Правительства Москвы, лауреат премии Правительства России, доктор искусствоведения, профессор Московской консерватории им. П.И. Чайковского, ОГИИ им. Л.и М. Ростроповичей, МГИМ им. А.Г. Шнитке и Магнитогорской консерватории, член Союза композиторов РФ
 
Журнал Музыкант-Классик предлагает обзорную статью о Дмитрие Борисовиче Кабалевском Дмитрий Борисович Кабалевский из ярких фигур отечественной музыки ХХ столетия – почестями при жизни обделён не был. Внимание общественности фокусировали многие его деяния – композитора, видного деятеля культуры и образования, профессора Московской консерватории, Секретаря Союза композиторов, кавалера многих наград, в том числе и Ленинской премии. Время, однако, не всегда верный судья. Порой оно делает своё роковое дело. Ныне стали подзабывать крупную фигуру Дмитрия Борисовича, как и, к сожалению, многих других. Несправедливо это, согласитесь, так уж совсем вычёркивать из памяти талантливое поколение старших мастеров эпохи советской музыки. Среди них много представителей, мощных на рубеже веков, столичных композиторских школ, что формировались под эгидой выдающихся наставников – Мясковского в Москве и Щербачёва в Петрограде - Ленинграде. Больно констатировать, что музыка самих этих мастеров стала лишь достоянием учебников истории и весьма редко звучит с концертной эстрады. Однако, хочется верить – их время (в очередной раз) обязательно придёт. Дмитрий Кабалевский из когорты восьмидесяти учеников Мясковского, среди которых, такие непохожие друг на друга индивидуальности, как, например: А. Хачатурян, Е. Голубев, сказавшие своё веское слово в сфере творчества и педагогики. Кабалевский в числе питомцев Метра, чью индивидуальность Учитель заметил сразу. Как и в случае со всеми, прошедшими через класс Мясковского, главным становилось выявление природных дарований. А ими юный Кабалевский был наделён сполна. В частности самобытным пианизмом, что укоренилось в традициях московской композиторской школы. Да и как о композиторе, о Кабалевском заговорили рано – с периода создания замечательного фортепианного концерта (написанного с учётом самобытных черт пианизма композитора) и нашумевшей в 1930-е годы оперы «Кола Брюньон», по Ромену Ролану, посещение которого СССР вылилось в самостоятельное событие. Если только напомнить некоторые из крупных работ Кабалевского оперу «Семья Тараса» ( в первые годы Вов были созданы оперы «Кровь народа» и «Надежда Светлова»), увертюра к которой стала подлинным радийным хитом той эпохи, или послевоенный «Реквием» на стихи А. Ахматовой, то станет очевидным, что тема Художник и Время была одной из центральных в творчестве Кабалевского. Он же стал создателем жанра молодёжного концерта, тематизм которого впитал его песни – оперные и массовые, на которых вырастали целые поколения молодых исполнителей. Упомянем и известнейшую музыку для театра, со знаменитой Серенадой Дон Кихота, популярные в своё время 24 прелюдии, рождённые фольклорной основой, широко игрались его фортепианные сонаты. Но был и совсем другой Кабалевский, создатель вокальных философских медитаций – говорю о Сонетах на стихи Микеланджело, одной из лирико-психологических вершин его творчества. А сколько усилий вложил Дмитрий Борисович в воспитание детей – в творчество для самых маленьких и не очень, в их музыкальное развитие в недрах общеобразовательной школы. Тогда, во времена Кабалевского была самоочевидной необходимость расширять и углублять общегуманитарный базис подрастающего поколения. Теперь эта самоочевидная важнейшая установка нуждается в защите от варварских посягательств чиновников, безжалостно отнимающих у педагогов время учёбы в пользу бесконечных отписок, создания “методик”, устаревающих мгновенно, написания поурочных, поквартальных и других планов. Ныне знаменитые «Три кита» педагогики Кабалевского (Песня, Танец, Марш) просто захлебнулись в мутной воде абсурдности современной “оптимизации”. В бессмысленном, что очевидно всем родителям, объединении общеобразовательных школ с детскими садами (где контингент ныне охватывает детей от пребывающих в памперсах, до подростков, готовящихся к поступлению в ВУЗы!), уже нет места не только “метрам” – медсёстрам и врачам-логопедам, но и, разумеется, детским голосам, слитым в хор, за что так радел Дмитрий Борисович.
 
Журнал Музыкант-Классик предлагает обзорную статью о Дмитрие Борисовиче Кабалевском Вспоминаю его высокую фигуру с удлинённым абрисом лица, словно на портретах Модильяни, чуть торопливую поступь человека, обременённого полифонией дел и врождённую элегантность движений. Студенты знали Дмитрия Борисовича все – по многочисленным фотоизображениям в ДМШ, в классах музыкальной литературы, где рядом с портретами классиков прошлого и современности демонстрировались лидеры советской культуры, прежде всего Хренников, Хачатурян и Кабалевский (выделяю эту тройку не случайно – вслед за знаменитой петербургской «Пятёркой», Могучей кучкой XIX века, в Москве на рубеже столетий вперёд вышли Скрябин, Рахманинов, Метнер. А в канун 1950-60-х годов - среди молодых имён назывались лидерами - Шнитке, Губайдулина, Денисов) . Все трое – видные профессора кафедры композиции Московской консерватории. Впрочем, увидеть Кабалевского вблизи, не в “симфоническом” контексте потока консерваторского люда, а в более камерной обстановке мне помогла давняя дружба нашей семьи (в частности, моей матери, доцента МГК Наталии Германовны Баратовой) с Яковом Владимировичем Флиером. Дмитрий Борисович жил рядом с Яковом Владимировичем, поскольку композиторский кооператив был выстроен впритык к консерваторскому. Они дружили, много общались в консерватории и не только, выдающийся пианист был первым исполнителем цикла 24 Прелюдии Кабалевского. В 45 классе консерватории звучала и другая музыка Дмитрия Борисовича, в том числе его фортепианные сонаты. Говорят, что талантливый человек талантлив во всём. Лишний раз в этом я могла убедиться в 1983 году, когда заканчивала подготовку книги, посвящённой Флиеру, в которую вошли воспоминания крупных музыкантов, знавших замечательного пианиста и его учеников, разумеется, строго только тех, кто не “сбежал” за кордон (уже создавая в 2012 году новую версию этой книги /М., Композитор, 2012/, подумалось, глядя на первоначальный список “допущенных” в те годы к изданию учеников Флиера, о том, как важно было тогда полвека назад собрать воспоминания ближайшего окружения пианиста – Э. Гилельса, Т. Хренникова, Я. Мильтштейна, Л. Когана, А. Бабаджаняна, Р. Щедрина, Л. Власенко, И. Архиповой, З. Долухановой и Д. Кабалевского. Эти свидетельства бесценны.)! Чего греха таить, в таких сборниках приходилось сильно “помогать” тем, кто не так часто брался за перо. На мою просьбу Дмитрий Борисович откликнулся с видимым удовольствием и буквально через несколько дней принёс текст литературно совершенный, гармоничный по форме и оригинальный по содержанию. Он заключал в себе столь свойственные музыканту точность наблюдений, умение в нескольких штрихах сказать о человеке главное и сохранить при этом замечательное чувство юмора, что обнаружилось, например, в игре двух музыкантов – “в три рубля” или при дистанционном аккомпанементе Третьего концерта Рахманинова. «Шёл 1934 год. Я уже третий год преподавал в консерватории и, естественно, был в курсе всех более или менее значительных событий, особенно на композиторском и фортепианном факультетах, с которыми был связан недавними годами своего ученичества, а теперь – педагогической работой. И я, конечно, знал, что в классе профессора Игумнова учится талантливый пианист Флиер. На студенческих концертах мне не довелось его послушать, но на выпускной экзамен я, конечно, не мог не пойти… Каждое сочинение, составлявшее программу, Флиер исполнял так, что любого из них было бы достаточно, чтобы оно вошло в сознание как явление необычное. Когда он дошёл до Сонаты Листа, просто дух захватило. Казалось, подняться выше уже немыслимо. Но вот, в сопровождении своего прославленного профессора, Константина Николаевича Игумнова, севшего за второй рояль, Флиер заиграл, вернее, “запел” прекрасную, удивительную в своей печальной простоте мелодию, открывающую грандиозную музыкальную эпопею – Третий концерт Рахманинова. С первых же звуков музыка подчинила себе слушателей. Такого Третьего концерта, я думаю, никто ещё никогда не слышал» [3, С. 69]. Снова обращусь к тексту Дмитрия Борисовича: «Не могу я не сказать и о том, что Флиер на протяжении многих лет был для меня не только Яковом Владимировичем, к которому я относился с огромной симпатией и глубочайшим уважением, но и просто Яшей, которого я по-дружески нежно любил. А я был для него просто Митей. Мы дружили с ним не только искренне и глубоко, но очень весело. Яша умел ценить шутку и сам был наделён тонким чувством юмора. Шутки и розыгрыши, которые я позволял себе с ним, я не позволил бы себе с иными своими друзьями. Но тут я знал – всё будет понято должным образом, и мы оба повеселимся. Многие годы продолжалась у нас своеобразная игра, начавшаяся ещё перед войной в Кисловодске. Каждый день мы встречались в парке и устраивали себе приятный завтрак – взбитые сливки, кофе и мороженое. В первый раз Яша замешкался с деньгами, и я выложил на столик новенькую, хрустящую зелёную трёшку. На следующий день, к его удивлению, повторилось то же самое (перед отъездом из Москвы я получил целую пачку в сберкассе). И так продолжалось все дни, проведённые нами в Кисловодске. Потом я специально выклянчивал, где только можно было, новенькие трёхрублёвки и при каждом подходящем случае в самых разных обстоятельствах поражал Яшу своими хрустящими трёшками. Самое смешное в этом было то, что каждый раз я уверял Яшу, что эта последняя, и он всерьёз верил этому. Но каждый раз заново удивлялся. Это-то и было очень смешно! Игра продолжалась лет 25…» [3, С. 71]. Журнал Музыкант-Классик предлагает обзорную статью о Дмитрие Борисовиче Кабалевском В реальной жизни внешность человека, кажущегося даже суровым, таит под собой душу и сердце юноши, открытого всяческим проделкам, розыгрышам, озорству. «Мы жили в одном доме, в соседних корпусах, на одном и том же шестом этаже. Окна Яшиного рабочего кабинета под прямым углом были направлены в сторону окна моего кабинета. Летом, при открытых окнах, слышимость была преотменной. Однажды, сидя за письменным столом, я услышал музыку: Яша работал над своим любимым Третьим концертом Рахманинова. Упустить такой случай для шутки было обидно. Я как можно шире раскрыл окно, поднял крышку своего «Стейнвея», поставил перед собой ноты. Как только Яша завершал эпизод, за которым следовала оркестровая музыка – я, что есть силы, играл эту музыку, останавливаясь перед вступлением солиста. То же произошло со вторым эпизодом, с третьим… Я пытался даже подыгрывать оркестровую партию там, где из Яшиного окна доносилась партия солиста. Вдоволь насладившись своей выдумкой, я снял телефонную трубку, набрал Яшин номер и скромно спросил: «Профессор, довольны ли Вы моим аккомпанементом?». Бог ты мой, что я услышал в ответ! Яша в полной мере оценил мою шутку. Потом он писал: «… странное ощущение порой овладевало мною – мне казалось, будто я слышу аккомпанемент. Временами это было так явственно, что я приписывал это слуховой галлюцинации. Несколько раз я останавливался, потом продолжал играть – и опять это начиналось… аккомпанемент, правда, чуть отставал. Наконец, я сделал продолжительную паузу – через минуту раздался звонок телефона» [3, С. 72]. О Дмитрии Борисовиче Кабалевском при его жизни писали много, о чём свидетельствует, в частности, объёмная папка газетных вырезок, что уже целый век коллекционирует Московская консерватория, создавались монографии монографами, писались буклеты к исполнению его крупных произведений. Всё это было давно, в другую эпоху, в другой стране, где композиторы “из первого ряда” получали соответствующий их рангу в Союзе композиторов “пьедестал”, свою “нишу”. На риторический вопрос: как ныне позиционируется само многосоставное крупное явление культуры ушедшего века – личность и творчество Дмитрия Борисовича Кабалевского, что о нём знают современные исполнители и слушатели, к сожалению, ответ будет неутешительным. Рискну сказать “круче”: сегодня мы не знаем подлинного Кабалевского, не изучали его дневников, записных книжек, где обычно крупный мастер особенно открыт себе и потомкам. Согласитесь с тем фактом, не требующим доказательства, насколько углубили и скорректировали наше знание о Прокофьеве его Дневники, ставшие доступными только в XXI веке. С их публикацией в отечественной прокофьевиане как бы отмежевались друг от друга две эры знаний о композиторе – До и После прочтения Дневника. В частности, доказательно предстаёт, например, «Трагическая жизнь солнечного человека» С. Слонимского [2]. А как истово со страниц Дневников А. Гольденвейзера, также недавно ставших нам известными, проступают неведомые дотоле драматические страницы его сложнейшего жизненного пути! Убеждена, что знакомство со всем наследием Д.Б. Кабалевского, узнавание правды, а не столько мифов о жизни, (как и о многих выдающихся деятелях отечественной культуры советского периода, ныне вытесненных во “второй, третий ряд”, или просто вычеркнутых из практики современности), ныне нуждается в серьёзном, объективном изучении. Свои очень субъективные заметки хочу завершить справедливым резюме Сергея Слонимского, которым он заканчивает «Заметки о композиторских школах Петербурга»: «Советую читателям вновь и вновь, как можно чаще обращаться к творческому и педагогическому наследию благородных высокоталантливых музыкантов, чьи произведения не заслуживают и не терпят забвения. Они могут, должны жить и сегодня. А значит, будут жить и их авторы!» [1, С. 81].
 
1. Сергей Слонимский Заметки о композиторских школах Петербурга ХХ столетия.
СПб.: Композитор, 2012. 2. Сергей Слонимский Свободный диссонанс. СПб.: Композитор, 2004. 3. Яков Флиер. К столетию со дня рождения. 2-е изд.,
доп./Составители Е.Б. Долинская, Л.Н. Флиер, С.А. Мусаелян, С.К. Виноградов.
Общая редакция Е.Б. Долинской. М.: Композитор, 2012.
Классическая музыка