Четверг, 24 января 2019

Музыка — моя любовь и профессия. Федор Амиров.

Автор  Л. Башкирова Опубликовано в Музыкант-классик (новая) Четверг, 02 апреля 2015 12:28
Оцените материал
(0 голосов)
 
Опубликовано в журнале №8 2005 г.
 
Л. Башкирова

преподаватель МГДМШ №2 им. И. Дунаевского

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Л. Башкировой  Музыка — моя любовь и профессия. Федор Амиров. Когда это началось? В далеком-далеком детстве, где огромны просторы, необъятны бесконечность дороги и неба, сливающегося с ней где-то за горизонтом. В этом пространстве тебе удивительно хорошо, потому что есть солнце, голубой купол над головой защищающий и оберегающий, тихий разговор сосен и трав с их благоуханием, есть родители. Они любят и понимают тебя. И хочется выразить свой восторг перед жизнью: бегать, прыгать, купаться в реке, кувыркаться, и даже стоять на ушах.

 

А еще в этом пространстве есть нечто удивительное — звуки. Люди дали им семь названий, хотя на самом деле их гораздо больше. Интересно с ними поиграть, например, после дождя выбивать в лужах нужный звук, или в трамвае сделать открытие: тетя, сидящая рядом, говорит на звуке соль, а краны в квартире иногда гудят на звуке фа, а иногда — на ля.

 

Мама играет на фортепиано. Папа поет и тоже играет на фортепиано и гитаре. Иногда Федя, их поправляет, потому что звуки в пространстве подсказывают иное. Теперь играют верно. Ему уже целых три года, и время неумолимо движется вперед. Он тоже играет на фортепиано, сочиняет музыку, читает — сразу словами.

 

Всему этому научился сам. Когда? Не помнит, будто всегда умел. Он уже понимает, что в музыкальной грамоте, которой его тоже никто не учил (самому открылась), особой премудрости нет, но это — ключ к огромному миру, разлитому в пространстве звуками. Что остается в памяти о детстве? Возможно ли это? Федор говорит, что помнит сосны с тех пор, как появился на свет. Они были видны из окна роддома. Он утверждает, что помнит цвет халата мамы в роддоме, хотя никто ему прежде об этом не рассказывал. Нянечка в роддоме обратила внимание на то, что ребенок кричал при необходимости не как все, а издавал звуки напевные: один звук потянет, потом другой, на иной высоте, родителям об этом сказала. А еще любил лежать молча. Звуки впитывал? Бабушка забеспокоилась: а слышит ли парень-то? Еще как! На малейший скрип половицы реагировал.

 

В колясочке его висели погремушки, каждая издавала определенный звук, и ребенок аккуратно, ножкой задевал не все сразу, а то одну, то другую, будто прислушиваясь к звучанию каждой.

 

Об этом родители вспомнили позже, когда начали сопоставлять факты, свидетельствующие об одаренности: то, как стихи читает, поет, быстро запоминает и вообще реагирует на внешний мир. Повесть Гайдара «Чук и Гек», рассказы Л. Пантелеева он знал наизусть в дошкольном возрасте, так же как и множе- ства стихов. Однажды ему в руки попала книга о строении разных самолетов. Прочитав, он подробно рассказывал о любом из них. В три года он занялся просветительской деятельностью.

 

Часто рассказывал родителям и знакомым о великом композиторе С.В. Рахманинове. В четыре года сочинил пьесу под названием «Про котенка №2», где звучала тема второго концерта С.В. Pаxмaниновa. Любил встречать гостей лирическим эпизодом из рапсодии на тему Паганини С.В. Рахманинова, а его соль-минорную прелюдию часто играл в фа-миноре, конечно, на слух. Как же важно окружение, не навязывающее в мелочах свои представления о том, как надо или не надо вести себя в тех или иных случаях, а пытающееся понять другого, понимающее, что все может быть иначе!

 

Что было бы со Скрябиным, если бы тетушка, воспитавшая его, всякий раз, сетуя о стоптанных башмачках, наказывала бы маленького Сашу и запрещала экспериментировать с педалями? И не воскликнул бы позже Сафонов: «Что вы на руки смотрите? ВЫ НА САШКИНУ ПЕДАЛЬ СМОТРИТЕ!»

 

Стал бы Федор музыкантом, если бы от окружающих исходила бы запретительная и указующая интонация? Он уже родился с каким-то знанием о мире, как и каждый, впрочем, ребенок рождается, но не каждому везет с окружением. В поступках своих и чужих будто искал подтверждение тому, что знал, бессознательно предощущал.

 

В городе Димитровграде, когда жил у бабушки с дедушкой, ходил в детский садик. Было ему тогда чуть менее трех лет.

 

Против некоторых его привычек пытались протестовать воспитатели, но потом смирились. Так и хочется сказать: сила и обаяние личности подействовали!

 

— Не будешь быстро одеваться — гулять не пойдешь!

 

— Ну ладно, здесь поиграю — вон сколько игрушек.

 

— Не будешь, как все, слушаться — в группу не пойдешь, останешься на улице!

 

— Ничего, здесь тоже интересно.

 

Обедая, любил ложкой ударять по разным частям тарелки — звуки извлекал, аккуратно, не задевая каши. Группа повторяла следом, правда, о каше не беспокоясь. Воспитатели вытирали носы, столы и одежду всем, кроме Федора — он не пачкался.

 

В садике Федор скоро занял место лидера: вместо воспитательницы читал детям книги, даже по-английски разговаривал — мама научила. Авторитет его резко вырос. Ему в группе даже раскладушку поставили для того, чтобы он мог отдыхать после ужина, ожидая бабушку и дедушку. Через два месяца родители, забеспокоившись, решили забрать его домой в город Набережные Челны, где работали после окончания Казанской консерватории. В день их приезда Федор время от времени подходил к воспитательнице, озадачивая ее одним и тем же вопросом: «Чуешь?» «Что чуешь?» — наконец, спросила она. «Чуешь — мама едет!» Без мамы сны тревожные снились, и вообще все было как-то не совсем комфортно. Не хватало родителей.

 

Федором назвали его они, причем еще до рождения. Не уверенность, а, скорее, предчувствие было, что родится не девочка, а Федя, Федька, Федор Амиров - сын.

 

Удивительно иногда складывается жизнь! Удивительны совпадения, пересечения судеб. С родителями Федора мы учились вместе в Казанской консерватории. Люда заканчивала музыковедческий факультет, Саша — дирижерско-хоровой. Что запомнилось? Чувство ответственности, Федору, вероятно, это от родителей передалось. Может быть, в природе истинного таланта, честное отношение к своему Дару, ответственность перед ним? А поиск пути у каждого свой, быть может, не всегда понятный окружающим. Главное, любить и уважать Дар в человеке, понимая, что он не может быть случайным.

 

Творческие люди — смельчаки, не боящиеся следовать голосу призвания, доверяя ему и уважая его, чаще всего вопреки всем внешним обстоятельствам. Это и есть Дар — следование призванию. И как же важны здесь понимание, терпение, уважение и трепетное отношение к Дару твоих близких, как важна их система координат и приоритетов.

 

Мне кажется, что ответственность перед даром взаимообразна: как человека перед самим собой, так и окружающих — перед человеком, особенно близких людей.

 

В шесть лет Федор увлекся оперой Чайковского «Пиковая дама». Для того, чтобы понять эту музыку, в семь прочитал повесть Пушкина. Также потом — «Бориса Годунова». Всего полгода он учился в музыкальной школе №6 города Набережные Челны.

 

«Подыграй мне!» — обращался он к преподавателю по фортепиано Любови Юрьевне Исавнеиной, расположив на пюпитре клавир Пятой симфонии Шостаковича. Тогда началось увлечение музыкой этого композитора. Чуть позже он выучил наизусть Пятую симфонию, играл, анализировал Третью, Четвертую, Шестую, Седьмую (по партитуре) и с Восьмой по Пятнадцатую симфонии, квинтет, трио «Памяти Соллертинского», через два года в г. Свердловске (Екатеринбурге) сделал переложения 8 симфонии Д. Шостаковича и Andante 5 симфонии П.И. Чайковского.

 

Приходя в музыкальное училище в г. Набережные Челны к маме на работу, играл студентам Шостаковича, а еще — последовательности интервалов и аккордов на уровне училищной программы и чуть сложнее. Успеваемость студентов после таких посещений резко возрастала.

 

Уже тогда его успехи восхищали и взрослых и детей. На память приходит забавный эпизод. Федор в детстве не любил зашнуровывать ботинки (и зачем вообще эти шнурки — можно обувь на липучках носить, сам, кажется, придумал). Сын директора училища города искусств Набережные Челны маленький Егорка Егоров после очередного концерта предложил ему свои услуги: «Слушай, давай я тебе всегда буду ботинки зашнуровывать, ты не беспокойся», — побереги, мол, себя для главного. Федор был очень подвижным ребенком, и некоторое время даже существовала дилемма: спорт или искусство. Музыканты, слушавшие его, настоятельно советовали родителям серьезно заняться с ним музыкой.

 

Почему же так притягательно детство? Почему вновь и вновь мы пытаемся вернуться в него, удерживая в памяти все самое дорогое и сокровенное? Не потому ли, что тогда каждому из нас было явлено главное — жизнь души, и каждый вместе со своими близкими волен был потом выбирать: прислушиваться ли к ее зову, или же прагматизмом, практицизмом, расчетом и прочими придуманными в оправдание причинами отодвигать жизнь чувств куда-то на обочину? Знакомая всем альтернатива.

 

А вы помните ощущение счастья оттого, что в детстве слышали и запомнили, как сосульки звенят? Как они падают, рассыпаясь в лучах солнца обертонами? Звуки, вмещающие мир. Еще важно удержать это ощущение в себе и попробовать передать другим, делая их чуть счастливее. «Иногда мне кажется, что я один на свете, и есть только мои зрители», — говорит Федор и тут же поправляет себя: «Но долгое сиденье в одиночестве не для меня. Скучно».

 

Один. Неповторимая личность — Федя Амиров, с уникальным набором природных качеств: слухом, памятью, музыкальностью, чрезвычайной остротой и объемностью в восприятии мира, умением в мгновение переживать и охватывать явления, осмысление которых для многих требует месяцы и даже годы. И путь его неповторим к вершинам мастерства, которое продолжает удивлять и восхищать окружающих. Федор обычен и необычен. Главное отличие, на мой взгляд, — иное качество слуха. Иногда мне кажется, что слух — категория нравственная.

 

Его приняли в среднюю специальную школу-десятилетку при Казанской консерватории, но учиться там не пришлось — родители переехали в Свердловск, и Федор поступил в ССМШ при Уральской Государственной Консерватории. На уроках общеобразовательного цикла он отвлекался и, казалось, был занят чем-то своим, но с любого места мог повторить все, что рассказывала учительница. Женщина, инспектирующая итоговый диктант по русскому языку, очень удивилась, не обнаружив у Федора ни одной ошибки — грамотность у него всегда была абсолютная. Такова природа.

 

Устные предметы занимали всегда минимум времени, заучивать текст никогда не приходилось — достаточно было одного прочтения. С математикой тоже проблем не было.

 

Коллега Людмилы по работе в музыкальном училище Люся Маликова познакомила ее со своим мужем — пианистом, преподавателем консерватории Сергеем Белоглазовым, учеником Т. П. Николаевой. Он предложил показать Федора Татьяне Петровне.

 

— Как у него с ушами? — спросила Татьяна Петровна у С. Белоглазова, когда он позвонил ей по поводу Феди в феврале 1990 года. Этот звонок стал решающим. Татьяна Петровна попросила Федю на прослушивание, дала программу и пригласила приехать еще раз, весной. И тогда уже, удивившись объему и качеству сделанного, посоветовала поступать в Центральную среднюю специальную музыкальную школу при Московской консерватории. Федор сдал экзамены и отправился домой, в Свердловск. Летом отец позвонил в Москву и пришел домой озадаченный: «Федя в ЦССМШ поступил!» Это значило — вновь обмен, переезд со всеми вытекающими проблемами. Ведь совсем недавно они поменяли квартиру на другую, в центре города, нашли работу, которая устраивала. Саше очень хотелось создать свой хоровой коллектив, и многое для этого уже было сделано. Но уважение к Дару сына — превыше всего. Мне кажется, что можно было бы написать отдельную книгу о самоотверженности родителей одаренных детей, — тех, кто учится в ЦССМШ, в том числе. О, это каждодневный труд! Нужно быть мудрым, тонким, умным, тактичным, в иных ситуациях — настойчивым, волевым, смиряющимся, ограничивая себя главным — служением ребенку.

 

Федор уехал с отцом в Москву. Люда еще год жила в Свердловске, искала обмен. Федор поселился в интернате, а отец постоянно менял квартиры, жил то под Москвой, в Балашихе, то на даче у знакомых в Мытищах. Наконец был найден обмен, и семья въехала в коммунальную квартиру в городе Химки. Одну из комнат занимал мужчина средних лет, затерявшийся в лабиринтах жизни и далекий от музыки, — но, когда Федор играл, он часто стоял под дверью и плакал — может быть, вспоминал звон падающих сосулек, тех самых, из детства?

 

Для каждого одаренного ребенка, как и вообще, наверное, для каждого ребенка, нужны свои способы воспитания и развития природных данных. Здесь ум, такт, чуткость и интуиция педагога имеют огромное значение.

 

Татьяна Петровна Николаева, профессор Московской консерватории; всем своим обликом, как человек, как пианист, выражала великие традиции русской культуры и фортепианной исполнительской школы. Подобное общение действительно было счастьем. Татьяна Петровна очень бережно вводила Федю в мир музыкального искусства. Уважая индивидуальность ученика, принимая его таким, какой он есть, она умела деликатно направить его внимание в нужном для данного этапа роста направлении, при чем, иногда звучало такое: «Ты должен знать, что многое делаешь хорошо». И, наверное, это очень ответственно в разное время услышать в свой адрес: «Теперь я спокойна: есть кому передать Шостаковича». Или: «Есть кому защищать честь Рахманинова». Татьяна Петровна давала возможность сравнивать разные исполнительские интерпретации, говорила о том, какая ей ближе. Федор слушая, искал, думал и, в конце концов, чаще всего останавливался на варианте, предложенном ею. Репертуар расширялся с фантастической быстротой, игра совершенствовалась. Видимо, от Татьяны Петровны, в репертуаре которой были — все 48 прелюдий и фуг Баха, 32 сонаты Бетховена, 9 сонат Прокофьева н многое другое. У Федора позже появилась склонность учить фортепианные циклы целиком. Во взаимоотношениях со всеми учениками был паритет, ибо предмет общения был общим — музыка. Однажды, вернувшись с гастролей из Англии, Татьяна Петровна поделилась: «Ты знаешь, я, кажется, действительно играла хорошо, люди в зале плакали».

 

Все шло хорошо, но во время гастролей в США на одном из концертов Татьяна Петровна, не выйдя играть во втором отделении, скончалась. Федя учился тогда в шестом классе. «Это был самый тяжелый период в моей жизни, — вспоминал он. — У меня было чувство горя, пустоты и растерянности, а потом тяжелый период адаптации. Но я оптимист, и жизнь продолжается».

 

То был некий рубеж, отделяющий один длинный, насыщенный внутренними событиями период жизни, от другого. Ведь учеба в ЦССМШ — особая школа жизни и профессионализма. Дети, сумевшие пройти ее до конца, закалены и хорошо обучены.

 

Что дальше? — Учеба в классе проф. Е.В Малинина, участие во Втором Международном конкурсе юных пианистов им. Ф. Шопена. А в квартире в Химках появился рояль, переданный ему родственниками Татьяны Петровны. Как известно, I Международный Конкурс юных пианистов им. Ф. Шопена проходил в Москве в апреле 1992 г. Его инициатором было общество им. Шопена, созданное в 1991 г. в Москве.

 

В конкурсе участвовало 43 пианиста из 11 стран. Лауреатом I премии стал Рэм Ура-син (Россия) и X. Этсуко (Япония), II- ой — Екатерина Мечетина (Россия). В прослушиваниях III тура и заключительном концерте принимал участие Российский национальный симфонический оркестр (дир. А. Гуляницкий). В конкурсных прослушиваниях II-го Международного конкурса им Ф. Шопена приняли участие 38 пианистов.

 

Членами жюри были: Е. Малинин (Россия) — председатель, Марчелло Аббадо (Италия), Валентин Бельченко (Россия), Ари Варди (Италия), Тереза Дюссо (Франция), Лю Шикунь (Китай). Андреас Писториус (Германия), Барбара Хессе Буковска (Польша), Джин-Ву Чанг (Респ. Корея). По условиям II-го Международного конкурса на первом туре нужно было играть ноктюрн, 2 этюда и полонез. На втором — 3 прелюдии, 2 мазурки, вальс и одно из крупных произведений — балладу, скерцо, 2 экспромта. Блестящие вариации, фантазию. На III-м — один из концертов для фортепиано с оркестром Шопена. Федор играл: на I туре — Ноктюрн Fis-dur op. 15 №2, 2 этюда: c-moll op. 10 №2, hmoll op. 25 №10, Полонез-фантазию As-dur op. 61. На II туре — 3 прелюдии: op. 28 — h-moE №6, fis-moll №8, Des-dur №15, 2 мазурки — Des-dur op. 30 №3, cis-moll op. 30 №4, Вальс Es-dur op. 18, фантазию f-moll op. 49. На III — Концерт e-moll op. 11. Для меня творчество Шопена, как и для многих музыкантов и не музыкантов, безусловно, факт личной биографии.

 

Все началось с далекого эпизода из детства. Рядом с моим домом находилась библиотека с небольшим нотным отделом. В те времена, получив наушники в читальном зале, можно было слушать на стареньком проигрывателе «Аккорд» разные пластинки.

 

Среди многих я выделила одну — ту, где ми минорный концерт Ф. Шопена звучал в исполнении Г. Г. Нейгауза.

 

В читальном зале работали две пожилые женщины — сестры, из поколения старой истинной интеллигенции. Это ощущалось во всем: в манере общения, в неподдельно искреннем доброжелательном внимании к каждому посетителю, в несуетности. Понимая, что я не успеваю прослушать все, что хотела бы, они давали мне пластинки домой под свою ответственность. Правилами внутреннего распорядка, разумеется, это не предусматривалось.

 

К сожалению, имена их я так и не узнала. Но с тех пор Шопен и история, вернее, поиски следов минувшего — ощущения того духа истинного, который несла с собой старая интеллигенция, стали для меня, как и для многих, чем-то вроде ностальгии.

 

Можно называть имена профессоров-пианистов, олицетворявших дух поколения старой российской интеллигенции. Можно, но трудно. Рискуешь назвать не всех. Я думаю, для Федора их жизнь, преданность искусству — есть некий внутренний эталон.

 

А вы помните, как у Г. Г. Нейгауза звучит побочная партия I части ми-минорного концерта? Невесомо, хрупко, трепетно, благородно, нежно, мужественно, с надеждой, окрыляюще-понятна эта некая беспомощность слов перед трепетным, глубинным смыслом звучащего — вечная загадка и вечное таинство музыки.

 

Часто непроизвольно в самые серьезные моменты жизни возникала потом откуда-то из тишины эта тема-полет как подтверждение реальности ее глубинного содержания, ее существования. Осень 1996 г. Большой зал Консерватории. Последний тур II-го Международного конкурса юных пианистов им. Ф. Шопена. На сцене — Всемирный детский симфонический оркестр, с которым Федя играет ми-минорный концерт.

 

Я стою у двери и жду. Мне хочется вернуться назад, в прошлое, к ощущению трепетности и хрупкости открытому тогда у Шопена. Глупо, наверное, наивно, но жду и почти уверена, что услышу ту самую ноту, тональность настроения. И... о чудо, звучит то, что предощущалось! Полет тем над сутолокой и суетой повседневности, отдаляющий человека от самого себя истинного. Как напоминание звучит: ты другой, ты другой. Музыка, открывая безбрежное пространство, напоминала о том, что у человека есть крылья, как они растут, и что значит — летать. Это — не красивые слова. Признайтесь, ведь каждый из нас это ощущение, хотя бы раз в жизни в себе отмечал — в детстве ли, в состоянии ли влюбленности.

 

Все мы, знавшие Сашу и Люду, ждали тогда этого удивления чуду рождения, творчества, жизни. Для нас тогда игра Федора казалась еще и связующей нитью времен, которая только и создает гармонию в восприятии жизни, являясь тем самым скрепляющим «мигом» между прожитым и будущим, изнутри высвечивающим ее глубинный смысл, наполняющий душу тихим светом радости.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Л. Башкировой  Музыка — моя любовь и профессия. Федор Амиров. Попробую выстроить последовательность внешних событий в жизни Феди за небольшой промежуток времени.

 

Сентябрь 1996 года — участие во II международном конкурсе юных пианистов имени Шопена, первая премия.

 

Ноябрь — декабрь 1996 года — концертные поездки в Германию, Польшу и Францию, организованные обществом имени Шопена в Москве.

 

Декабръ 1996 года — концерт в Государственном концертном зале «Россия». Федя играет финал 1-го концерта для фортепиано с оркестром Шопена.

 

Январь 1997 года — участие в Скрябинском фестивале.

 

Апрель 1997 года — в концертном зале имени Чайковского Федя блестяще играет 2-й концерт для фортепиано с оркестром Т. Н. Хренникова.

 

Сольные концерты в Германии, Италии.

 

При всем при этом еще учеба в ЦССМШ, занятия композицией в классе профессора Т. А Чудовой. И кажется, что все это — некая проба пера, предваряющая раскрытие огромного творческого потенциала, которому не видно границ.

 

Листаю журнал «Итоги».

 

Здесь — лица людей уходящего тысячелетия. Иногда слова ни к чему, достаточно выражения лица, взгляда. Как люди смотрят на нас со страниц этого журнала? Задумчиво, открыто, иронично, с душевной болью, с состраданием? Кто мы? С чем мы вступаем в XXI век?

 

«Самый дерзкий участник проекта «Новый век российского пианизма», — так подписана фотография Феди в этом журнале. Почему дерзкий? Потому что ищет нетрадиционные пути, быть может, иногда ошибаясь. Но он не боится искать, рискуя собственным покоем.

 

Спокойный голос звучит здесь же, со страниц журнала: «Я думаю, в новом веке ничего не изменится: наш народ талантлив, а культурные традиции — исполнительские, композиторские, педагогические — сильны.

 

Когда-то они перешли из девятнадцатого века в двадцатый, а теперь перейдут из двадцатого в двадцать первый: мы можем быть спокойны за будущее нашего искусства, русская культура вот уже более двухсот лет является основой культуры мира. Все это покоится на наших неувядающих традициях русской школы. Все лучшие пианисты всегда были из России: Горовиц, Рахманинов, Рихтер, Гилельс покоряли и удивляли весь мир. А педагоги? Игумнов, Гольденвейзер, Нейгауз, Флиер, Зак — великие имена, бравшие эстафету от своих предшественников... А скрипичная школа? Звездой первой величины XX века был Яша Хейфиц, сейчас — Вадим Репин, Максим Венгеров... Имен можно перечислять сколько угодно, талантов много... Все это связано с тем, что у нас совершенно потрясающие педагогические традиции: воспитание талантов находится в руках лучших педагогов» (Т. Н. Хренников).

 

Смотрю одну из видеозаписей концерта Федора. Вопросы, которые я собиралась задать ему, куда-то улетучились. Меня еще раз ошеломил объем дара. Наградила же природа этого юношу, который дарит людям ощущение внутреннего пространства, и не видно ему предела!

 

Щедро, безоглядно он его дарит. Ощущение от его игры: музыка возникает из не проявленного, материализуется. Он просто слышит ее в непроявленном, и опускает на свободу, дает ей возможность говорить своим языком. Послушайте, как звучит в его исполнении «Элегия» Рахманинова.

 

— А страна и Родина — разные понятия? — наконец, решаюсь спросить.

 

— Для меня Родина — это планета. Что касается недостатков, так ведь не только в нашей стране они есть, а в любом государстве, даже в самом благополучном. Я их отмечаю, по тому что хочется, чтобы было лучше, и будет лучше, должно быть.

 

Как-то, вернувшись с гастролей, увидев в аэропорту мать, с облегчением вздохнул: «Наконец-то, дома, родная речь».

 

И еще сосны, да, сосны незабываемы. И мне почему-то тоже хочется ему сказать, что все образуется, что залечит Россия раны, что дмитровоградские сосны также будут всегда шуметь, напоминая о себе, высокие, устремленные в бесконечность. И распрямится душа! И каждый, живущий в этой стране, будет помнить о том, что Россия — страна с величайшими традициями культуры, со своим неповторимым путем, и что всегда в этой стране духовные ценности преобладали над материальными, что инородное она отторгнет...

 

А Дар — он обязывает это слышать. Об этом — сосны шумят. И я думаю, что каждый, родившийся в этой стране, про себя подобное ощущение носит, но не всегда ему доверяет. А доверие к нему есть Вера, а Любовь — это не банально.

 

Вот-вот сосны вслух договорят об этом… И еще — о надежде...

 

Дополнительная информация

  • Разделы журнала "Музыкант-классик": творческий портрет
  • Авторы: Тушишвили Д.Р.
Прочитано 1578 раз Последнее изменение Среда, 22 августа 2018 19:14

Оставить комментарий