Пятница, 22 марта 2019

Наш современник (Андрей Борисович Диев)

Автор  Д.Р. Тушишвили Опубликовано в Музыкант-классик (новая) Вторник, 20 марта 2018 14:08
Оцените материал
(0 голосов)
Д.Р. Тушишвили

Музыкант-Классик. 2002. № 8—9

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Д. Р. Тушишвили Наш современник (Андрей Борисович Диев) Андрей Борисович Диев (р. 1958) — российский пианист, заслуженный артист России, доцент Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского, солист Московской государственной академической филармонии, лауреат международных конкурсов.

«Андрей Диев — ярко одаренная личность. Он музыкант порывисто-романтического плана... В нем сочетаются обаяние артистического облика, аристократически утонченный, благородно-изящный и гибкий пианизм, абсолютная искренность исполнения, образно яркое и масштабное мышление».

Л. H. Наумов

А. Б. Диев ведет активную концертную деятельность. Он собирает многочисленные аудитории, выступая на сценах Большого зала Московской консерватории и Петербургской филармонии, «Ройял Фестивал Холл» и «Вичмор Холл» (Лондон), «Бунко Кайкан» и «Сан- тори Холл» (Токио), «Мегаро Холл» (Афины) и «Зал Верди» (Милан), «Шаушпиль-хаус» (Берлин).

«Андрей Диев обладает широким интерпретаторским диапазоном», — пишет «The Daily Telegraph» (Великобритания). У него огромный репертуар: от старинной музыки — до наших современников. Не случайно включение имени А. Диева фирмой «Steinway» в 1990 году в число наиболее популярных пианистов мира. А признанная «Компакт-диском года» (1996) запись 24 прелюдий К. Дебюсси (которая вместе с записью 24 прелюдий С. Рахманинова была названа «уникальным опытом в мировой исполнительской практике»), как и нынешняя работа над всеми прелюдиями А. Скрябина, стали осуществлением грандиозного замысла А. Диева: исполнить все величайшие фортепианные прелюдии XX века. «Меня привлекла идея по-новому представить жанр фортепианной миниатюры, — говорит пианист. — Когда играешь в концерте три или пять прелюдий, то ощущаешь компактность и в то же время внутреннюю свободу каждой прелюдии. Но когда ставишь задачу исполнить все прелюдии подряд, приходится выстраивать совершенно другую драматургию, получается практически симфоническое произведение. И миниатюры приобретают новую смысловую окраску».

А.Б. Диев владеет не только камерным репертуаром. Он выступает с такими известными коллективами, как Государственный академический симфонический оркестр, Академический симфонический оркестр МГАФ, Большой симфонический оркестр им. П. И. Чайковского, Оркестр Петербургской филармонии, Литовский камерный оркестр, Симфоническая капелла России, «Токио Метрополитен», симфонические оркестры Квебека, Софии. Нередко выступает и в ансамблях (среди его партнеров А. Корсаков, Л. Тимофеева, А. Князев, В. Овчинников). Широкую концертную деятельность пианист совмещает с мастер-классами в разных городах мира. В качестве члена жюри участвовал в международных конкурсах в Токио, Трапани, Порто, Первом юношеском конкурсе им. П. И. Чайковского, Всероссийском конкурсе им. Сафонова. Я встретилась с этим интересным человеком (правда, не с первой попытки) и попросила ответить на вопросы.

— Расскажите немного о себе.

— Я родился в Москве в июле 1958 года. Корни у меня музыкальные. Мама и бабушка окончили Красноярское музыкальное училище. Мама затем училась в Московской консерватории у Гроссмана, в аспирантуре у Г. Г. Нейгауза. Мой отец, композитор и дирижер, долгие годы преподавал в Московской консерватории на факультете военных дирижеров.

Я начал учиться музыке в семилетнем возрасте в Гнесинской десятилетке у преподавателя Д. М. Маграчевой (она окончила консерваторию у В. В. Софроницкого).

Моя профессиональная жизнь началась с пятнадцати лет, когда я перешел в Центральную музыкальную школу в класс профессора Л. Н. Наумова. Под его руководством я закончил и консерваторию и аспирантуру. С 1983 года в течении десяти лет я был ассистентом Льва Николаевича. Вот такой короткий обрис моего вхождения в «муки» профессии.

— Вы являетесь лауреатом международных конкурсов пианистов: имени Паломы О’Ши в Сантандере, в Монреале, в Токио. Какую роль они сыграли в Вашей жизни? Не преувеличена ли роль конкурсов в жизни музыкантов?

— В советское время желающие поехать на конкурс должны были пройти консерваторское прослушивание, а затем всероссийский отбор.

Лауреатам нужно было доказать свою состоятельность в профессии. Ты зачислялся в«гвардию», а дальше дослужишься до «генерала» или нет, как получится.

После победы на конкурсах у меня появилась возможность давать сольные концерты, ездить на гастроли. Конечно, в начале это были не интересные поездки, но они давали какой-то доход. Сейчас же, когда у нас (так же как на Западе) появился менеджмент, откровенная сила денег и блата, то, конечно, значение конкурсов уменьшилось. Но, с другой стороны, студенты консерватории получили возможность в них участвовать без всякого отбора.

Получив лауреатство, они начинают самостоятельную жизнь, независимую от Московской консерватории. Я не могу сказать, что хорошо было раньше, когда мы проходили достаточно тяжелые отборы. Здесь такой момент, что истину не найдешь. Во всяком случае, никто не имеет права вмешиваться в судьбу человека, если он нашел возможность и деньги для поездки на конкурс.

Нужно сказать, что конкурсы в России забавно фетишируются. Я думаю, что это остатки советского мышления. На Западе к конкурсам отношение легкое и свободное. Я принимал участие в работе жюри многих юношеских конкурсов в Италии, Японии и т. д. Очень часто русские играют здорово, но бывают и очень слабые выступления. Никто этому не удивляется. Раньше очень многие американцы приезжали на конкурсы, но их никто не боялся. Когда же приезжали два-три советских пианиста — их боялись.

Сейчас американцы стали меньше разъезжать. У них пропал интерес к профессии, которая приносит маленький доход.

— На последнем конкурсе имени П.И. Чайковского почти не было европейцев и американцев. Как Вы к этому относитесь?

— В мире много хороших музыкантов, которые не хотят принимать участие в нашем конкурсе. Я был в отборочной комиссии по видеокассетам. Мы прослушали все и отобрали лучших из тех, кто их прислал. Ни один сильный европейский музыкант даже не прислал документы. Люди не верят, что можно приехать в Москву и честно бороться. После скандалов, которые сопровождали конкурс, они не хотят тратить время зря. Я, правда, самого конкурса не слышал, был на гастролях. Послушал я концерт лауреатов. Считаю, что первая премия у пианистов — это очередное пятно на престиже конкурса. В своей жизни я слушал дважды конкурс имени П. И. Чайковского. Первый раз в 1974 году шестнадцатилетним мальчиком — это было интересно. Второй раз в 1994 году, когда работал экспертом и нужно было слушать и делать записи. Я считаю, что сейчас в нашей стране разрушаются многие мифы, и один из них — это конкурс имени П. И. Чайковского. Но, слава богу, что он есть и что у молодежи есть возможность его послушать.

Что касается представителей Востока: у них очень быстро развивается пианистическое искусство. Сейчас у них много шестнадцати-семнадцатилетних ребят, которые уже начинают чувствовать музыку. Их предшественники учились, приближались со страхом к мастерству, а сейчас, я думаю, найдутся интересные музыканты, особенно среди китайцев.

— Как Вы относитесь к тому, что многочисленная публика на конкурсе аплодирует в недозволенных местах?

— Конкурс — это, в первую очередь, мероприятие, которое мало относится к искусству. Это спортивно-музыкальное шоу. Благодаря этому заполняются залы. В основном людей интересует, кто лучше, кто победит. Конечно, среди публики есть профессионалы, которые хотят послушать музыку, но в основном привлекает спортивность. Приходит много неискушенных людей. На это можно сетовать, а можно радоваться, что классическая музыка стала интересовать.

Вообще, я считаю, что к конкурсу нужно относиться легко. Помню, я был членом жюри на одном конкурсе, где стали сравнивать лауреатов первых премий. Один из маститых членов жюри сказал: «Меня удивляет этот разговор, похожий на разговор на конкурсе им. П. И. Чайковского. Зачем сравнивать. Кто-то лучше на этом, кто-то лучше на другом. Побеждает тот, у кого больше баллов, нравится это или нет».

Я надеюсь, что через четыре года к нам приедут очень талантливые пианисты. А если нет, нужно выбирать из того, что есть. Значит, среди таких он лучший. А мы искренне пытаемся что-то найти. Наша беда — советское мышление. И потом победу на конкурсе нужно доказать всей своей последующей жизнью. Само по себе лауреатство еще мало чего стоит.

— Как Вы относитесь к тому, что очень многие профессора работают зарубежом?

— Я считаю, что это нормальное явление.

— Прокофьев в Вашей интерпретации становится очень понятным, доступным. Расскажите, как Вы этого добиваетесь?

— Я считаю, что у Прокофьева очень интересная и доступная музыка. Как она может быть недоступной, если ее ярко сыграть.

Я думаю, что к Прокофьеву, так же как ко многим русским композиторам, отношение, как к «шумным» виртуозам. Например, произведения Рахманинова при воспроизведении сложной фактуры и кульминации сразу же звучат эффектно. В произведениях Прокофьева, обладающих насыщенным гармоническим языком и фактурой с созидаемой кульминацией, можно нашуметь, нахлестать — и эффект достигнут. Через сто лет будут говорить, что он футурист. На самом же деле он изысканный, интеллектуальный композитор. У него в произведениях нет ни одной случайной ноты, ни одного случайного хода. Нужно очень внимательно смотреть в текст, точно эмоционально анализировать. Иностранцы не понимают русскую музыку, шумят просто и шумят — и довольны.

— Ваше исполнение отличается необыкновенной ясностью формы. Чем Вы это объясняете?

— Спасибо за комплимент. Видимо, истоки в том, что я с ранних лет занимался с таким мастером, как Л. H. Haумов, который не только пианист, но и композитор. Он учит разбираться в форме произведения, вызывая огромный интерес к замыслу композитора. На уроках делается упоительный музыкально-эмоциональный анализ, чтоб хотя бы на подсознательном уровне понять причину того или иного решения композитора. Если даже изучается маленькая прелюдия на 30 секунд, все равно досконально разбирается форма.

Лев Николаевич внушил нам, своим ученикам, никогда не играть музыку, не задумываясь о форме, по принципу: «Мне это произведение нравится. Я слышал, как оно звучит. Я так же сыграю».

Те пианисты, которые так мыслят, подспудно занимаются недоказуемым плагиатом. Они повторяют по слуху все услышанное, в том числе и темп, замедления, ускорения. Это умение копировать прекрасно для любителя, дилетанта. Музыкант же должен работать с текстом, на время забыв о записях.

— Не мешает ли Ваша педагогическая работа концертной деятельности?

— Конечно, мешает. Но я пока сохраняю разумный баланс. У меня не более четырех-пяти студентов. Конечно, многие просятся ко мне в класс, но я не могу взять больше. Во-первых, мне будет тяжелее справляться, во-вторых — моя ответственность перед студентами не позволяет мне взять больше из-за отсутствия времени. Когда у меня меньше студентов, я, приехав с гастролей, могу заниматься с ними ежедневно и таким образом восполнить пробелы. Если же их будет много, этого не получится.

Конечно, великим счастьем было то, что мой профессор, Лев Николаевич, не ездил на гастроли и всегда был доступен. Это, конечно, замечательно. Но в то же время всегда ребята учились у гастролеров, и все обходилось.

— Помогает ли Ваша педагогическая работа исполнительской деятельности?

— Помогает. Во-первых, постоянно находишься еще в другом репертуаре. Во-вторых, если это твой репертуар, стараешься найти какое-то новое решение, чтобы не было подражательства. И вообще, общение с молодежью эмоционально очень обогащает.

— Пианисты много времени проводят у инструмента, в силу этого не успевают читать. Вы очень эрудированный человек, как Вам это удается?

— Я очень люблю читать, но это бывает периодами. Бывают моменты, когда нет ни одной минуты свободной и не удается взять книгу в руки. Но как только начинается репертуарно-сбалансированный период, я доставляю себе это удовольствие. В годы учебы интересовался многими вещами. Было интересно все, не относящееся к учебнику. Люблю поэзию.

— Чем заполнена Ваша жизнь кроме музыки?

— В первую очередь, семейная жизнь. Жена у меня пианистка. Она преподает фортепиано в Гнесинском училище. Закончила музыкальную академию имени Гнесиных у В. Е. Зверевой. У нас есть сын Александр. Ему три с половиной года. Моя жизнь сейчас интересна как никогда.

— Сына будете учить музыке?

— Сейчас такая тяжелая жизнь у музыкантов, что даже не знаю. Двадцать лет нужно трудиться за инструментом в поте лица, и это еще совершенно ничего не будет гарантировать. Мне еще повезло сохранить к себе интерес и быть востребованным. С каждым годом требовательность к себе возрастает. Люди после сорока ждут от тебя еще большего. Конечно же, у нас очень трудная профессия. Поэтому мне не хочется мучить своего ребенка.

— Сейчас очень высокий уровень технического развития учащихся, студентов. Чем Вы это объясняете?

— Я думаю, что сейчас у нас велик интерес к нашей профессии. В этом году на фортепианное отделение в Московскую консерваторию было подано 120 заявлений. Ведь это же остро профессиональное заведение, это же не театральный институт, куда приходят с улицы. Значит, человек, поступающий в консерваторию, уже одиннадцать-четырнадцать лет занимается этой тяжелой работой. Пока люди учатся, технический уровень растет. Возможно, произошло какое-то накопление. Я много езжу по стране, сижу в жюри юношеских конкурсов. Сколько одаренных детей! Какие талантливые ребята на периферии. Я был недавно в Волгодонске на юношеском конкурсе. Дети великолепно играют с оркестром.

После шестнадцати лет становится труднее показывать мастерство, но «играбельность» остается.

Что касается молодежи за рубежом — там другая проблема. Иногда, когда я провожу мастер-классы, к примеру, подходит молодой человек лет семнадцати-восемнадцати, очень интеллигентный, образованный, прекрасно разговаривает (что нечасто встретишь у наших шикарно играющих). Он садится за инструмент, и ты видишь у него огромные проблемы. Он начал учиться в пятнадцать лет, у него есть способности, душа просит музыки, но кто может заиграть в этом возрасте — только гений какой-нибудь. У нас же музыкальное образование построено так, что дети начинают учиться с четырех-пяти лет. В десять он уже пианист.

— Такое развитие техники требует многочасовых занятий. Это выхолащивает ребенка?

— Смотря как заниматься. И над техникой можно работать необыкновенно интересно. К сожалению, без этого никуда не денешься, у нас такая профессия. Это то же, что не умея кататься на коньках, бегать по льду, красиво размахивая руками, и говорить: хочу быть чемпионом. Но если он научился скользить, то можно работать дальше. Так же и в нашем случае. Другое дело, что у нас иногда считают хорошей техникой умение быстро и громко играть. Виртуозность — это, прежде всего, умение владеть звуком, штрихами, нюансами, а этому у нас не всегда учат.

— Как вернуть в профессию духовность?

— Я считаю, что никогда не было много особо ярких интересных музыкантов. Процент духовных людей в своей массе поддерживается. Много одаренных студентов не высовываются, заканчивают и уезжают. Сейчас все вспоминают Клиберна. Он родился для того, чтобы остаться легендой. Промчался, как комета. Это была его судьба. Если проанализировать его жизнь, увидим, что выстрел был холостой.

— Как Вы относитесь к педагогике. Есть ли любовь к ней и интерес?

— Конечно, дозированная любовь есть. В принципе, заниматься преподаванием интересно. Сам педагогический процесс состоит из трех видов деятельности: а) занятия со студентами; б) мастер-классы; в) работа в жюри. Преподавание — это активный процесс, можно лепить по своему желанию. Работа в жюри очень тяжелая работа. Все равно педагогика мне нравится. Лишь бы не перегружаться.

— Как Вы относитесь к детским конкурсам. Не мешает ли участие в них развитию ребенка?

— Это для меня очень животрепещущая тема. Конкурс для взрослого человека — это понятно. С 18 до 32 лет человеку нужно пытаться либо выиграть конкурс, который даст хорошие гастроли, либо ездить по конкурсам и таким образом зарабатывать деньги. Так очень многие живут (так раньше жили многие музыканты на Западе). У нас же был ранг. Если получишь первую премию, потом получишь соответствующие регалии.

В отношении детских конкурсов меня многое удивляет. Дети еще до педали не достают, не могут сесть, играют стоя, прислонившись к стулу. Педагоги же с полной серьезностью обсуждают их игру и тут же несутся в другую область на следующий конкурс. Стало настолько модно проводить конкурсы, что если в районе есть музыкальная школа, то обязательно проводят конкурс.

Это, я считаю, ужасно. Дети играют одну и ту же программу. Потом с детства они сталкиваются с тем, что кто-то получает премию, а кто-то несправедливо ее не получает. Кому это все надо? Я считаю, что это приводит к травме детской психики. Потом всем ясно, чтобы ребенок играл на конкурсе его надо натаскивать. Педагог по несколько часов занимается с ребенком. В провинции на одном преподавателе зиждется весь город. Человек живет, как тренер. С утра до ночи играет, играет с детьми одно и то же.

Это, конечно, большая проблема. Но сейчас такое время, что нельзя это запретить. Я надеюсь, что вскоре эта пена осядет и все успокоятся. Зарубежом если и проводят подобные конкурсы, то в них участвуют в основном дети из Восточной Европы, бывшего Советского Союза, Прибалтики. Сейчас очень хорошие пианисты растут в Италии. Они играют на таких престижных конкурсах, как, например, конкурс Вана Клиберна.

— Какие у Вас пожелания преподавателям училищ, школ? Какие пробелы Вы находите у студентов?

— Об этом я не задумывался, анализировать — не моя стихия, на каждого студента я реагирую, как на творческий объект. Мне кажется, и в школах и в училищах есть много талантливых педагогов. Самое главное, чтобы вместе встретились талантливый ученик и талантливый учитель. Нужно остерегаться сухих преподавателей.

— Хотели бы жить в другую эпоху?

— Нет. На нашу долю выпало столько перемен. Куда же еще?

— В каких государствах Вы бывали на гастролях?

— В США, Великобритании, Японии. Всего не упомнишь. В большинстве стран Европы и других континентов, где интересуются музыкой.

— Как Вы относитесь к джазу?

— Я очень люблю слушать джаз. Сам не играю, не пытался и вряд ли попытаюсь. Когда хорошо играют, мне нравится. Но я являюсь педантом технологии прикосновения к инструменту, поэтому очень часто русские джазисты мне кажутся пианистами-недоучками, а вот мастера типа Питерсона — другое дело. Он прикасается к роялю правильно, неважно какую музыку он играет. К инструменту нужно относиться профессионально, играть на нем качественно. Когда играют в стиле «учитель вышел из класса» — это меня раздражает, это не джаз.

— Расскажите о Ваших переложениях и старинной музыке, которую Вы исполняете последнее время.

— Переложений у меня всего два. Транскрипция из Мануэль Де Фалья — знаменитый «Танец огня» и Пантомима. Правда, есть авторское переложение, но оно сделано упрощенно. Я добавил кое-что из партитуры, что-то пересочинил, чтобы была фортепианная фактура.

По поводу старинной музыки могу сказать, что очень интересно играть то, что никто никогда не играл. Композитор первой половины XVI века Антонио де Кабесон писал несколько странную, но интересную музыку еще до изящной эпохи. У него бесконечные наезды мажора и минора друг на друга. Отчасти, по жесткости, она похожа на музыку начала XX века.

Люблю я так же композитора Антонио Соллера.

— Где Вы достаете эту литературу?

— По-разному. Какие-то ноты покупаю на гастролях. В Испании можно покопаться в нотных магазинах. Какие-то ноты были изданы когда-то у нас малыми тиражами. Приходится доставать разными путями. Был бы интерес.

— А чем вызван этот интерес?

— Как Вам объяснить. Вы все время питаетесь изысканной пищей, а тут захотелось вдруг попробовать без соли, без сахара. Вы понимаете, что эта пища тоже имеет свою привлекательность. Это ли не интересно! Или же пить изысканные вина, а потом просто прильнуть к родниковой воде.

Я не могу сказать, что лучше. Но для контраста играешь что-то свежее. Это вызывает интерес или даже неприятие. Пускай! Лишь бы было не скучно.

— Что Вы сейчас читаете?

— Читаю Достоевского «Братья Карамазовы». До этого полтора месяца были непрерывные гастроли. Ничего не читал.

— Каким иностранным языком владеете?

— Мой рабочий язык английский. Он необходим мне для профессионального общения, в том числе для преподавания на мастер-классах. Мне приходится давать уроки в Штатах, в Великобритании, в странах-носителях этого языка. Конечно, всегда волнуешься. Тем не менее удается.

— Как много времени Вы уделяете собственным занятиям?

— Когда разбираю новый репертуар, конечно, приходится много заниматься. Раньше я думал, если была бы возможность, занимался по ночам (мне было 18 лет). Сейчас у меня загородный дом, но ближе к вечеру клонит ко сну и заниматься не получается.

— Вам нравится жить на природе?

— Там замечательно. Москва страшно утомляет. До окружной дороги доезжаешь за двадцать пять минут, а по Москве неизвестно сколько будешь добираться. Сейчас ужасные пробки.

Дополнительная информация

  • Разделы журнала "Музыкант-классик": интревью, творческий портрет
  • Именной указатель: Диев А.Б.
  • Авторы: Тушишвили Д.Р.
Прочитано 122 раз Последнее изменение Четверг, 23 августа 2018 10:19

Оставить комментарий