Пятница, 22 марта 2019

«Вы сделали больше, чем армия дипломатов»

Автор  А. Бойко Опубликовано в Музыкант-классик (новая) Пятница, 27 марта 2015 11:04
Оцените материал
(0 голосов)
 
 
Опубликовано в журнале

№4 2005 г. (часть 1)

№5 2005 г. (часть 2)

 

А. Бойко

артист Московского Академического Камерного Музыкального театра,

член Союза театральных деятелей России

 

Часть 1

 

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью А. Бойко «Вы сделали больше, чем армия дипломатов» про оперного певца Ивана Ивановича Петрова 23 февраля с. г. всемирно известному оперному певцу Ивану Ивановичу Петрову исполнилось бы 85 лет.

Более полувека тому назад судьбе угодно было поддержать меня, и я успел вскочить на подножку последнего вагона поезда с несколько необычным названием: «Золотой оперный век Большого театра». В 1964-м году с двумя дипломами в кармане (музпедучилище и музпединститут имени Гнесиных) я был принят на службу Всесоюзного радио в качестве музыкального редактора «Главной редакции оперно- камерно-симфонической музыки». Мне необычайно повезло, ибо в этой редакции, что находилась на ул. Качалова, на протяжении нескольких лет непосредственно общался в студиях звукозаписи, на заседаниях художественных советов с композиторами Д. Д. Шостаковичем, А. И. Хачатуряном, Т. Н. Хренниковым, Д. Б. Кабалевским; дирижерами Б. Э. Хайкиным, Е. Ф. Светлановым, Г. Н. Рождественским. А, поскольку я обучался на вокальном факультете, то имел профессиональное и моральное право общаться с такими оперными величинами, как А. С. Пирогов, М. Д. Михайлов, М. О. Рейзен, Н. Д. Шпиллер и тенор-легенда И. С. Козловский.

Встретил я здесь еще одного выдающегося оперного певца И. И. Петрова, которому и посвящен мой очерк. Рядом с этим человеком–великаном (а был он почти двухметрового роста) я всегда чувствовал себя легко и свободно на протяжении нескольких десятилетий — он никогда не «давил» на собеседника и, в том числе на меня, ни своим ростом, ни мощью роскошно звучащего баса, ни своей международной славой!

…Свои первые певческие шаги Иван Петров учился делать в музыкально-театральном училище имени А. К. Глазунова (ныне им. В. Мурадели), благодаря замечательному педагогу — вокалисту Анатолию Константиновичу Минееву (в прошлом солисту Большого театра).

Поэт Александр Блок утверждал, что: «Нас всех подстерегает случай…». Насчет «всех» я не знаю, а вот студента-глазуновца счастливый случай действительно подстерег и познакомил с оперным певцом, которого знала и любила наша многомиллионная страна. Этим оперным певцом был Иван Семенович Козловский, который помимо своей основной службы в Большом театре, являлся также Художественным руководителем Ансамбля Оперы при московской филармонии. Прослушав молодого певца–баса (дело происходило во время репетиции Ансамбля) Иван Семенович, обращаясь к сидевшим в зале певцам и музыкантам, как бы советуясь с ними, сказал: — Ну, как же можно отпустить такого человека? Вы посмотрите, какой он красивый и талантливый! И уже на следующий день «красивый и талантливый» стал солистом Ансамбля оперы.

…Пушкинская поэтическая строка: «Счастье было так возможно, так близко послужит мне чем-то вроде эпиграфа к следующему эпизоду творческой биографии Ивана Петрова. Его счастье и, без всяких кавычек, действительно было близко, ибо в то время Козловский замыслил поставить своими силами оперу Н. А. Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери» и хотел поручить роль «отравителя» Амадэуса самому Ванечке — так ласково Иван Семенович называл молодого баса. Но, увы, нежданно-негаданно разразилась война и вмиг разрушила все житейские и творческие планы. Ансамбль оперы прекратил свое существование, а небольшая группа певцов и музыкантов, куда вошел и Петров, явилась основой для создания прифронтовой концертной бригады, которую стали посылать, то на призывные пункты — военкоматы, то в подмосковные воинские части.

Если же выдавался свободный день от концертов, то Ваня Петров шагал в свое училище, чтобы хоть часок позаниматься со своим любимым педагогом. Здесь стоит заметить, что этому студенту, несомненно, повезло, поскольку он встретил в жизни именно СВОЕГО УЧИТЕЛЯ (!), который сумел разгадать певческую природу своего питомца. И вскоре голос молодого певца стал звучать ярче и мощнее; появилось широкое, устойчивое дыхание, расширился диапазон и творческие успехи, как говорится, стали видны даже невооруженным глазом. Тогда учитель А. К. Минеев понял, что наступило время, когда своего способного ученика можно подвергнуть более серьезному испытанию и показать его в самом знаменитом театре страны! Вообще-то, объективности ради, надо признать, что время для нового испытания было выбрано не совсем удачно — вокруг гремела война. В первые месяцы войны основная часть труппы «Большого», как известно, была эвакуирована в Куйбышев, а, оставшееся меньшинство в столице продолжало жить, работать, давать отдельные небольшие спектакли в Филиале театра и концерты для наших бойцов. И в этот драматический период жизни будущему знаменитому оперному певцу предстояло держать серьезнейший экзамен перед самым строгим и самым авторитетным музы- кантом страны — Главным дирижером С. А. Самосудом!

…— Когда мы вошли с моим педагогом в зал, — рассказывал мне Иван Иванович, — в тот момент окончилась рояльная репетиция с группой певцов — солистов и Главный дирижер, заметив нас, подозвал к себе. Самуил Абрамович, так звали дирижера, без всяких церемоний и привычного «здравствуйте», обратился ко мне с вопросом: — Что споем? — Арию Гремина, — ответил я и почувствовал, что уже начинаю дрожать. — Гррре–ми–на? — сильно грассируя и, как бы переспрашивая меня.

Маэстро добавил: — Ну, что ж, послушаем! — Звучал я, кажется, прилично и в конце арии даже хорошо «зацепил» нижнюю ноту, которая у мастеров–то не всегда получается. Пою, а сам думаю: — А, что, если этот мрачный и строгий дирижер да еще с такой «оригинальной» фамилией, устроит мне самый настоящий СА–МО–СУД?! И, уже сегодня моя жизнь, моя молодость и «счастье» закончатся, и услышу я от него тихий и окончательный приговор: СПА–СИ–БО!

— Воцарилась мертвая тишина, которая иногда бывает страшнее бомбового взрыва. И вдруг из зрительного зала полетело на сцену: — А, что еще споем? — Я не поверил своим ушам и стал напряженно всматриваться и в дирижера и в моего учителя и, наконец, опомнившись, ответил:

— Могу спеть Сусанина. И слышу неожиданное, короткое и деловое: — Валяйте! В тот день фортуна не отвернулась от меня, иначе я бы действительно «навалял», но тут обрадовался, стал чувствовать себя увереннее и, кажется, вполне достойно представил «своего» тезку Ивана… Сусанина. Спел. Стою. Жду решения, а может быть и приговора? И вдруг слышу потеплевший и подобревший голос «Главного»: — А, чем еще порадуете?

— Обалдев от такого неожиданного и мажорного вопроса, я стал «радовать» моего самого гуманного в мире экзаменатора и «Клеветой» Россиниевского Дона Базилио и наглым «признанием» хвастливого князя Галицкого, А. П. Бородина и, в частности, арией: «Грешно таить, я скуку не люблю…». Поклонники оперного искусства хорошо знают, что эта ария заканчивается эффектной фразой: «Пей, пей, гу–ля–а–ай!». В тот день, она мне удалась, и последнюю ноту я держал даже больше, чем задумал композитор Бородин. Дирижер подозвал меня к себе и, по его обезоруживающей улыбке мне стало ясно, что я ему понравился.

— Молодой человек, — начал он полушутя–полусерьезно и медленно расставляя каждое слово: «Не пить, не гулять, а быст–рень–ко в отдел кадров и оформляться! — От неожиданного счастья голова моя закружилась, сердце радостно забилось, а в ушах звенело: берем, берем, бе–ре–о–ом!

… Но «брать» и оформлять Ивана Петрова никто не стал, а вместо этого всю концертную бригаду и его отправили на Брянский, а впоследствии «перебросили» и на Волховский фронт. Об одном из прифронтовых концертов он мне так рассказывал: — Что и говорить, в те дни мысли у всех были невеселые, и случалось быть непосредственным свидетелем самых страшных военных сцен. В такие минуты раздумья почему–то все чаще и назойливее стала звучать музыкальная фраза Германа из «Пиковой дамы» П.И. Чайковского: «Сегодня ты, а завтра… я».

Как-то во время одного из концертов в землянке, когда я едва запел под аккомпанемент баяна: «Славное море, священный Байкал», вдруг начался минометно–артиллерийский обстрел и тут вбежал постовой и заорал во весь голос: — Чтобы духу вашего в течение трех минут здесь не было! Машина вас ждет! — Мы быстро выскочили из землянки, сели в машину и едва отъехали каких-нибудь метров двести–триста, как раздался страшный взрыв, что мы даже из машины чуть не по вылетали. Когда все стихло, и облако дыма рассеялось, мы увидели, что снаряд угодил прямо в землянку…

… Человеческая судьба, которую мы нередко называем то коварной, то жестокой, слепой по отношению к Ивану Петрову оказалась великодушнее, нежели к другим. Она не была слепой, находилась рядом, оберегая его и, как бы наблюдая за его жизнью и его земными делами. Однажды, после концерта, который проходил в одном из клубов, к Петрову подошел статный, красивый генерал, чем-то похожий на тех, которые смотрят на нас с классических портретов времен Отечественной войны 1812 года, и заговорил с ним «на Вы», хотя певец годился ему в сыновья. — У Вас европейский голос и Вас надо беречь. Война не будет вечной, каких-нибудь год–два и… кончится. Я уверен, Вы будете петь в Большом театре!

— Потом он о чем-то задумался и тихо сказал: — Пойдемте со мной!

— Мы вошли в маленькую комнату, в которой находился молодой офицер, скорее всего, адъютант. Генерал быстро сел на единственный, стоявший здесь стул, достал из лежащего на столе потертого портфеля, маленькую кожаную папку, извлек из нее фирменный бланк и, почти не отрываясь от него, вежливо сказал: — Давайте Ваши документы. — Я отдал. — Он внимательно полистал их, затем положил на стол, взял тот самый бланк и стал его заполнять. Окончив писать, генерал поставил печать и подпись и, возвращая мне документы, встал, по-отечески обнял:

— Ну, с Богом, сынок, — тихо проговорил он.

— Соблюдая военную дисциплину, я спросил: — разрешите идти, товарищ генерал? — идите, — услышал я, его тепло звучащий голос. Выйдя из комнаты я остановился и стал читать фирменный бланк: «Снять с учета, выдать спецдокументы, направить на учебу в… Москву! … 30 апреля 1943 года иван Петров стал солистом Большого театра СССР!

— … Русская пословица: «Скоро сказка сказывается да не скоро дело делается» и на этот раз, увы, оказалась права. Дело в том, что в театре, куда был принят молодой певец, по штатному расписанию числилось всего ничего — 17 басов! Стоит вспомнить, что в то время в «Большом» звучали уникальные оперные голоса М. Д. Михайлова, А. С. Пирогова, М. О. Рейзена, каких никогда не слышала(!) ни одна из международных сцен и в том числе, Парижская «Гранд-опера» и Миланская «Ла Скала»! Значит, чтобы стать лидером — ВЕДУЩИМ СОЛИСТОМ — Большого театра, надо быть постоянно в отличной физической и певческой форме (ведь опера в переводе с латинского — это ТРУД!) Следовательно, необходимо трудиться ежедневно. И герой моего очерка не раз «хвастался» передо мной, что только у него есть такое качество — ТРУДОЛЮБИЕ, какого нет у других! И заразительно смеясь своим рокочущим басом, он говорил: — Вы знаете, ко всем моим отечественным званиям и наградам следовало бы еще добавить: «Первый трудоголик страны!”. Я мог, выражаясь языком работяг «вкалывать» по 15-18 часов в сутки, оставляя на сон самую малую часть времени. Результат, как говорится, не заставил себя ждать. И всего лишь за один год я разучил и спел на сцене «Большого» шесть оперных партий(!). Сибирская природа очень щедро одарила этого человека (он родился в Иркутске 23 февраля 1920 года) и, если бы ему не удалась карьера оперного певца, то он стал бы спортсменом международного класса. И это вовсе не мои «сослагательные фантазии», мол, если бы, да кабы, а реальные факты, ибо для этого у него были «все данные»: высоченный рост, метр девяносто, при весе 73 кг, молниеносная реакция на атакующего противника, удивительная легкость и подвижность не раз выручали московскую волейбольную. Команду «Локомотив»! Кстати, Иван Петров награжден медалью «пятьдесят лет волейболу СССР». В 1969 г. на отдыхе в Коктебеле я слышал, как он вдохновенно читал стихи Максимилиана Волошина в Доме–музее поэта и, следовательно, вполне мог быть артистом–чтецом. Он, прошу извинить за легкость тона, не «тушевался» ни перед теле–, ни перед кино–камерами и это могут вспомнить те читатели–зрители, которым довелось смотреть и слушать фильм–оперу П. И. Чайковского «Евгений Онегин», где знаменитый оперный певец предстал в роли «бойца с седою головою», т. е. князя Гремина. И, наконец, Иван Иванович весьма успешно закрепил свой теле–кино–дебют в сугубо игровом фильме «Всадник без головы».

… Надо же было знаменитому оперному певцу неожиданно встретиться с известным кинорежиссером В. П. Вайнштоком. И о том, как Иван Петров стал киноартистом, он рассказывал сам:

— Отправился я как-то в Северную столицу на гастроли с сольными концертами. На Московском вокзале подхожу к поезду «Красная стрела» и замечаю рядом с собой маленького человека в сером плаще и черной кепке — он пристально смотрел на меня и мило улыбался. В ответ я тоже улыбнулся и про себя подумал: наверное, этот человек был на моем концерте, очевидно, я ему понравился и поэтому он, как воспитанный человек решил отблагодарить меня своей улыбкой? Но вскоре выяснилось, что я ошибался, ибо «маленький человек» приблизился ко мне и сказал:

— Моя фамилия Вайншток, зовут меня Владимир Петрович, я кинорежиссер, еду в Ленинград, чтобы подготовиться к съемке фильма по роману Майнрида «Всадник без головы». У нас почти все готово, но вот пока нет актера на роль охотника Зэпа Стампа. Когда я Вас увидел на перроне, то у меня возникла мысль, а не попробовать ли его на эту роль? Уж очень Вы подходите. — Что Вы, Владимир Петрович, я никогда в кино не снимался, вот только в телефильме «Евгений Онегин», в котором спел и сыграл князя Гремина. — Ничего–ничего мы организуем Вам пробу, а, если надо, то и две и поэтому не отказывайтесь. — Подумал я, подумал и согласился. Кстати, о съемках, они проходили в Алуштенском заповеднике и в городе Белогорске, что недалеко от Симферополя.

— По ходу развития сценария в фильме принимали участие и лошади, и мне предстояло в кратчайший срок освоить искусство верховой езды — вот тут-то и стали возникать у меня некоторые сложности. Дело в том, что у других персонажей фильма были лошади, как лошади (их поставлял для «Ленфильма» московский конный завод вместе с конюхами и наездниками). Мне же достался здоровый рыжий мерин из колхоза «Заветы Ильича». Этот конь был очень флегматичен и невероятно ленив, упрям, как осел и сдвинуть его с места никак не удавалось! Я стал приручать рыжего мерина и баловал его, как только мог, то приносил ему мягкую французскую булочку, то медовый пряник, то свеженький огурчик. И, когда режиссер увидел, что «мой» мерин ходит за мной, что называется, по пятам, то сказал: — Ну, Иван Иванович, Вы теперь неразлучные друзья и завтра мы попробуем на нем немножечко покататься. — На следующий день «по холодку», когда солнышко еще не пригрело, небольшая киношная компания, как говорится, всем миром помогла мне не только оседлать рыжего мерина, но и взобраться на него. Оказавшись наверху, я почувствовал себя увереннее и, подражая первому космонавту вселенной, пропел: — «По–е–ха–ли!».

Режиссер Вайншток остался доволен и сказал: — Для «первой выездки» неплохо, а завтра попробуем пробежаться рысью, а там с Божьей помощью, и перейдем в галоп. — На следующее утро я пришел к моему «другу–мерину», принес ему три буханки черного теплого хлеба, ведро чистой колодезной воды и кусок колотого сахара, он с удовольствием все это хрумкал, а я пошел надевать костюм охотника Зэба Стампа. Но, когда я вернулся к рыжему мерину, то он как-то стал переминать ногами, волноваться и тут я заметил его направленные на меня безумные глаза. Я решил, что, пожалуй, его напугал мой необычный охотничий костюм, на котором было нашито, пришито и привязано множество кожаных и замшевых ленточек, которые при движении разлетались в разные стороны. Но, когда я снова побаловал мерина сахаром, он успокоился, и я быстро вставил ногу в стремя и уверенно опустился в седло. Вся моя компания киношников–болельщиков хором закричала: — Иван Иванович, теперь поезжайте, поезжайте! — Вам легко кричать «поезжайте», а вот мой мерин ни с места, не хочет идти, ну, хоть ты тресни. Я его и так, я его и сяк, наконец-то «уговорил» и мы тронулись с места и поплелись еле–еле, а рысцой ни–ни–ни! И вдруг слышу голос одного из наездников–учителей: — Да, что Вы, Иван Иванович, церемонитесь с ним? Вы его пришпорьте. — Ну, я и пришпорил! Он дико заржал, взвился на дыбы, затем опустился и… понес меня галопом! Потом вдруг резко остановился. Я вылетел из седла, как вылетает пробка из бутылки разогретого шампанского и, пролетев несколько метров, упал на спину в какой-то ров! Несколько минут я лежал без сознания, а, очнувшись, стал прощупывать всего себя: болей не было, переломов, к счастью, тоже. Я медленно встал, огляделся, и тут у меня похолодело сердце, поскольку рядом с моим падением лежали огромные, острые камни. Кинорежиссер Вайншток, увидев, что я живой и передвигаюсь на своих двоих, не стал спрашивать о моем самочувствии, а тут же дал команду операторам: — Снимаем дубль!…

… В 1968 году накануне весьма значительного юбилея народного артиста СССР, лауреата Государственных премий и пр. Ивана Ивановича Петрова «Четверть века в Большом театре», мы с моей коллегой известной журналисткой Т. Александровой готовили праздничный радио-очерк, и я спросил всемирно известного певца: — Дорогой наш Юбиляр! Скажите, пожалуйста, как это Вам удалось в 1954 году (!) прорвать «гастрольную международную блокаду» и выехать не в какую-нибудь там «соцпольшу», а в самую настоящую капиталистическую страну по имени Франция?

— О, это очень интересный вопрос, — заметил Иван Иванович и, немного помолчав, начал свою Парижскую сагу!

 

Часть 2

 

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью А. Бойко «Вы сделали больше, чем армия дипломатов» про оперного певца Ивана Ивановича Петрова — Однажды, лично, как говорится, собственной персоной, мне позвонила домой Министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева и, убедившись в том, что я жив–здоров и голос мой в порядке, она сказала: — Многоуважаемый Иван Иванович! Большой друг Советского Союза, известный французский писатель Жорж Сориа, возглавляющий парижское «КОНЦЕРТНОЕ БЮРО», побывавший недавно на Вашей премьере «Бориса Годунова», признался мне, что Вы ему очень понравились, и он предлагает Вам спеть на сцене Гранд–Опера Вашего «Бориса» и Мефистофеля Шарля Гуно. Кроме того, французам будет чрезвычайно приятно, если Вы любезно согласитесь дать сольный концерт в самом престижном Парижском Зале «Палэ де Шаио»!

 

… Всю жизнь человек, посвятивший себя служению оперному искусству мечтает, образно говоря, день и ночь о том, чтобы хоть один разочек спеть на сцене Большого театра царя Бориса (коль говорим мы здесь о басах), не решаясь признаться даже самому себе, как он завидует тем, кто выходит на сцену Парижской «Гранд–Опера» или Миланской «Ла Скала»! Мечтал об этом и Иван Петров, начиная с весны 1943 года, когда он первый раз (!) вошел в этот Храм Искусства! И хотя после премьерного спектакля «Бориса Годунова» (он состоялся 5 марта 1953 года) музыкальные и театральные критики столицы «публично объявили о существовании ТРЕТЬЕГО Бориса: А.С. Пирогов, М. О. Рейзен, И.И. Петров!», да, это прекрасно, что тебя признали дома «третьим Борисом», но вот, как встретит Западная Европа? Иван Иванович не раз говорил мне, на радио, телевидении о том, как долго он размышлял, мучился, боялся этого самого серьезного испытания в его творческой жизни!

 

Какое надо было иметь мужество, и какому риску Иван Петров подвергал себя, соглашаясь выйти на ту самую Парижскую сцену «Гранд-Опера», на которую не раз выходил, пел и, по признанию современников, потрясал французскую публику именно в ролях–партиях Бориса и Мефистофеля единственный в мире и, до сегодняшнего дня, русский бас — Федор Иванович Шаляпин!

 

… Уже во время репетиции в Париже Ивана Петрова «поджидала» одна творческая неприятность. Дело в том, что в «Гранд–Опера», как правило, «Борис Годунов» идет всего лишь с ОДНИМ (!) антрактом. Первое действие, как известно, заканчивается сценой в тереме, а сам спектакль смертью царя Бориса. Значит при таком сценическом решении ни голосовым связкам, ни нервный системе певца–артиста отдыха не будет и, следовательно, творческий результат может быть совершенно неожиданным!

 

И о том, как чувствует себя исполнитель партии «Бориса» еще задолго до выхода на сцену, нам поведает сам Иван Иванович.

 

— Одно из самых трудных мест в этой опере для меня — сцена коронации, когда после тутти оркестра (т. е. всего оркестра, прим. А. Б.) и колокольного перезвона в зловещей паузе, мягко и нежно надо спеть: …«Скорбит душа, какой-то страх невольный зловещим предчувствием сковал мне сердце…». В это время мое сердце выпрыгивает от волнения, потому что, когда стоишь за кулисами и слышишь пение хора и всю громаду оркестра (более ста музыкантов, прим. А. Б.), душа от страха уходит в пятки…

 

После пролога, без антрактов, идут следующие картины, подготавливающие важную сцену царя в тереме, заканчивающуюся следующими словами: «Господи, ты не хочешь смерти грешника, помилуй душу преступного царя Бориса». И, когда я положил последний крест, занавес медленно опустился. В зале — гробовая тишина… Во мне даже все похолодело. Думаю — «Ну, полный провал!». И вдруг после небольшой паузы — неимоверный взрыв аплодисментов и крики «браво». Более получаса мне не давали уйти со сцены!».

 

… После спектакля за кулисами собралось много народу: дирижер Жорж Себастьян, французские партнеры по спектаклю — Ж. Жиродо, Р. Вердье, С. Депрэ и др., дипломаты, журналисты. Около гримерной Бориса Годунова Петрова поджидала знаменитейшая киноактриса, беседовавшая с нашим дипломатом… — Первой меня поздравила горячим поцелуем за мой спектакль красавица Софи Лорен и на следующее утро, она прислала мне в отель свой фотопортрет с таким автографом: «Ивану Петрову со всеми симпатиями и обожанием».

 

— Я прервал певца и сказал: — Да я же видел эту прекрасную фотографию в Вашей комнате, в доме, когда Вы жили еще на улице Горького, 17!

 

— Да-да, — подтвердил Иван Иванович и продолжил свое повествование. — После Софи Лорен в мою гримерную вошел наш посол Сергей Александрович Виноградов и стал возбужденно меня обнимать, перемазавшись гримом, он говорил:

 

— Вы даже не понимаете сейчас, что Вы наделали! — Что? — взволнованно переспросил я. — Да ведь те дипломаты, которые, проходя мимо меня, делали вид, что не замечают, а сегодня прибежали ко мне в ложу и поздравляли с успехом, — вот видите, что делает искусство! Вы сделали больше, чем вся армия дипломатов!». По признанию Ивана Петрова, это был, пожалуй, самый значительный творческий успех в его жизни. И, когда я поинтересовался французской прессой, то певец очень скромно ответил: — Меня и посла Виноградова особенно удивили газеты «Monde» и «Figaro», не питавшие тогда к нашей стране особых симпатий — они отмечали, что: «Никогда еще ни одного певца–артиста не вызывали так долго на поклоны!» и потом добавил: — Вообще-то, говоря откровенно, французские рецензии были уж чересчур хвалебными!»

 

… Несколько перефразируя строчку из известной песни А. Пахмутовой: «Первый тайм мы уже отыграли…», на мой взгляд, будет вполне уместно сказать о том, что и герой моего очерка весьма успешно отыграл свой первый тайм–спектакль «Борис Годунов», но теперь его «поджидал» второй тайм–спектакль, опера «Фауст» любимейшего французского композитора–классика Шарля Гуно. И тут даже прекрасного пения и замечательного актерского мастерства, которым уже владел этот знаменитый солист Большого театра, было недостаточно (!). В тот вечер избалованная и капризная парижская публика ждала встречи не просто с оперным певцом и его красивым и, бархатно звучащим голосом, а как бы с настоящим, «живым» Мефистофелем! Как-то во время одной из бесед с Иваном Ивановичем о поэзии Гете, о музыке Гуно, о сложившемся вокально–сценическом образе Мефистофеля я спросил его: — Как долго Вы «подбирались» к Мефистофелю? И, как Вы решились на этот очень рискованный сценический шаг? — Это замечательный вопрос, но для ответа на него мне потребуется немало времени.

 

А начну я с того, что о самом Мефистофеле я мечтал ничуть не меньше, чем о Борисе и вынашивал его шесть лет (!). И, когда наш изумительный дирижер (друг певца) Александр Шамильевич Мелик–Пашаев предложил мне в 1949 году выучить и спеть Мефистофеля, то в моей душе родились одновременно два противоположных чувства — РАДОСТЬ и СТРАХ!

 

Радость потому, что такой необыкновенно тонкий музыкант–интеллектуал поверил в меня, а страх и боязнь — не справиться с этой сложнейшей музыкально–вокально–сценической ролью. Я прервал певца–артиста и вставил свою реплику: — Мефистофель, как мы с Вами хорошо знаем, появляется в этой опере во всех семи картинах (!) и помимо сольных номеров арий, куплетов, серенад и дуэтов, он поет еще и в ансамблях, а это значит, что Мефистофель — самая длинная и самая трудная вокально–сценическая партия. — Да–да, Вы правы на все сто!, — охотно согласился он со мной и продолжал: — Я все-таки счастливый человек! И моя судьба, о которой мы так часто с Вами говорим, она и на этот раз позаботилась обо мне и послала замечательного человека, режиссера Николая Васильевича Смолича! Без него, без дирижера, о котором я сказал, у меня сегодня не было бы ни Мефистофеля, ни «Гранд–Опера», ни международной прочной славы! … Пока еще не прозвучала увертюра к опере «Фауст» и ее, пожалуй, самый главный герой — Мефистофель–Петров — стоит за кулисами и очень волнуется, и сомневается в своем творческом успехе, а вместе с ним, оказывается, сомневается в его успехе и французская газета «Monde», что подтверждается ее заметкой, опубликованной накануне: «Русский певец выступил в своей национальной опере и имел заслуженный успех, — это закономерное явление. Но… посмотрим, как он выступит в НАШЕЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ОПЕРЕ?». Несколько отвлекаясь, но тем не менее, нелишне будет сообщить читателям о том, что чья-то «заботливая душа» не поленилась и перевести на русский язык и доставить в отель эту заметку накануне спектакля, где проживал наш соотечественник — певец! Интриги, они ведь свободно передвигаются по белому свету!

 

… Отступать Ивану Петрову было некуда, ибо за его спиной была не Москва, а Париж и, вспомнив свою любимую поговорку: «Смелость города берет!», он пошел в «атаку» на французскую публику, т. е. вышел на сцену «Гранд–Опера» и, как говорится, с Божьей помощью, спектакль начался. Постепенно, обуздав свои волнения, он отдался во власть музыки, драматургии и тому, чему его сумели обучить два русских Мастера: дирижер Мелик–Пашаев и режиссер–постановщик Смолич! Именно этот режиссер повторял: — Не подражайте никому и не делайте из Мефистофеля примитивного черта. Играйте сильного и смелого человека с изысканными манерами. И почаще вспоминайте, что Мефистофель говорит сам про себя: «Не правда ли, я настоящий джентльмен?». И стоило певцу–артисту Ивану Петрову пробудить в себе то особое чувство, что было наработано несчетными, мучительными репетициями, как французская публика тут же увидела, услышала и почувствовала: «сильного человека» с «изысканными манерами» и … «настоящего джентльмена»! И, когда он спел серенаду: «Выходи, о, друг мой нежный, бил свиданья час» (спектакль шел на русском языке), то рафинированная и изысканная публика устроила ему бурную овацию, которая длилась несколько минут, а потом потребовала исполнения серенады на бис, не позволяя ни дирижеру, ни оркестру, ни певцам продолжать спектакль. И это противоборство дирижера и публики продолжалось и продолжалось… К этому «противоборству» требуется пояснение. Дело в том, что в «Гранд–Опера» бисы категорически запрещены (!), правда, русского баса, на всякий случай, предупредили об этом, но ведь традиции и существуют для того, чтобы их нарушать! И тогда Мефистофель, т. е. Петров, в изысканной манере, как учил его режиссер Смолич, поднял руку, элегантно поклонился публике и, обращаясь к дирижеру месье Луи Форестэру, четко и ясно, но так, чтобы услышала и галерка, произнес: — Маэстро! Силь ву плэ, анкор! (т. е., пожалуйста, еще раз). Выбрав самую очаровательную парижанку в партере, а это было сделать нетрудно, он как бы ей одной посвящал этот номер, но теперь серенада зазвучала на… французском языке. Это был своеобразный экспромт–подарок солиста Большого театра парижанам, а они частенько говорят, что: «Хорошо именно тот экспромт, который заранее хорошо подготовлен!» Что стало в тот вечер с изысканной парижской публикой, я надеюсь, читатель догадается сам.

 

Горячим аплодисментам, бурным овациям, корзинам с живыми цветами казалось не будет конца. После спектакля в гримерную Ивана Петрова вошла весьма симпатичная дама (внучка композитора Ш. Гуно) и наговорила певцу множество всяких комплиментов. И, уже прощаясь с ним добавила: — Мой любимый дедушка Шарль был бы очень доволен Вами! О том, какую бы оценку дал русскому оперному певцу «дедушка Шарль», мы с Вами гадать не станем.

 

… По окончании блистательных гастролей Ивана Петрова в его честь был дан праздничный ужин в Парижском Доме Актера, где в присутствии высоких гостей: дипломатов, артистов, писателей, художников, журналистов и т. п. Президент ассоциации французских артистов Эдмонд Шастэнэ от имени Национального оперного театра вручил ему диплом ПОЧЕТНОГО ЧЛЕНА «Гранд–Опера» за выдающееся исполнение ролей Бориса Годунова и Мефистофеля! (Если мне не изменяет память, то за последние полвека, это был единственный русский оперный певец (бас), удостоенный столь высокой чести!). Вручив диплом Ивану Петрову, Эдмонд Шастэнэ добавил: — Мы будем рады, если Вы еще раз приедете в нашу страну. И, чтобы Вы не пожелали спеть, мы ВСЕГДА К ВАШИМ УСЛУГАМ!». Кстати, солист Большого театра Иван Петров еще пять раз гастролировал по всей Франции!

 

… Замечательная русская пословица гласит: «Земля слухом полнится» и вскоре слух о триумфальных гастролях русского баса Ивана Петрова в Париже долетел и до Милана. И дирекция театра «Ла Скала» во главе с сеньором Антонио Гирингелли пожелала тоже услышать этого певца и НЕПРЕМЕННО в партии « Бориса Годунова»! Предлагаю читателям небольшой отрывок из «Воспоминаний об Италии» И.И. Петрова: «Открылся роскошный занавес театра «Ла Скала» и я увидел, что по всем ярусам развешаны венки розовых гвоздик — так по традиции отмечаются в Италии самые торжественные спектакли. Все было чудесно, вот только миланская акустика «заставляла» меня волноваться, поскольку в «Ла Скала», она бывает очень коварной и в самый неподходящий момент, может сыграть с тобой злую шутку. К ее «фокусам», т. е. к акустическим фокусам, надо приноровиться, изучить их так, как изучили миланцы. Они отлично знают место, где надо стать и, где не надо (!), игнорирую порой даже мизансцены, а мы, русские певцы–актеры приучены к строгой режиссерско-постановочной дисциплине»!

 

Но русский певец–артист не позволил миланской акустике «сыграть» с ним даже невинную шутку, ибо заранее очень внимательно изучил и сцену и ее «фокусы», которые не смогли ему помешать достичь отличных результатов. Без малейшего преувеличения, это была очередная блистательная творческая победа нашего соотечественника — оперного певца, поднявшегося по крутым ступеням лестницы (Ла Скала в переводе с итальянского — лестница) на самую вершину оперного Олимпа! И вот, как оценила итальянская публика и миланская пресса искусство Ивана Петрова. — Когда во втором часу ночи закончился спектакль, восторгу зрителей не было предела. Я помню до сих пор, как пар- тер и галерка, стоя скандировали: «БО-РИС! ПЕТ-РОВ! БО-РИС! БО-РИС!!!». И, уже на следующий день миланские театралы, прочитали в утренней газете «Унита» большую статью, набранную крупным шрифтом: «АПОФЕОЗ МУСОРГСКОГО и ПЕТРОВА!»

 

… Гастролируя почти по всему белому свету: Россия–Франция, Польша–Швейцария, Румыния–Австрия, Германия–Япония, Венгрия–Италия, Новая Зеландия–Чехословакия, Болгария–Америка–Югославия и т. д.

 

У Ивана Петрова создалась своеобразная традиция. После спектакля в его гримерной всегда появлялись Прекрасные Дамы — итальянская кинозвезда Софи Лорен, примадонна театра «Ла Скала» Тоти даль Монте, внучка композитора Шарля Гуно и ряд других светских дам. В этот вечер перед русским царем Борисом Годуновым, точнее, его сценическим двойником — Иваном Петровым, в сопровождении переводчика, предстала Валли Тосканини (дочь великого итальянского дирижера). Об этой необычной встрече певец не раз весело вспоминал: — Она не вошла, она влетела как молния в мою гримерную и говорила с такой скоростью, с какой только могут говорить истинные итальянцы. И хотя мы виделись с ней впервые, синьора Тосканини обращалась ко мне так, как будто мы были знакомы с детства. Не теряя драгоценного времени, она сразу приступила к делу: — Джованни, каро, т. е. Ваня, дорогой! Мне так много надо сказать, что не хватит суток. Поэтому завтра, к 10-ти утра я подаю лимузин к отелю, он доставит в нужное место, где я буду ожидать, затем мы пересядем на катер и совершим прогулку по чудесному озеру Комо!

 

— И, едва перехватив дыхание, она продолжала: — Далее мы осмотрим квартиру-музей моего Папы, что на виа Дурини, 26, а потом… — тут дочь легендарного дирижера сделала несколько изящных движений руками словно артист–мим, изображающий человека во время трапезы и тут я понял, что речь идет о еде, тем более, что Валли Тосканини несколько раз повторила слово: маджаре, маджаре, маджаре, т. е. есть, кушать (это слово и еще десятка три других я выучил еще в Москве, готовясь к гастролям в Италии!). Я вежливо поклонился и, напрягая свою память, произнес три итальянских слова: — Милле грациа, синьора! (т. е. тысяча благодарностей…).

 

— Ну, и как Вам понравилась прогулка по озеру Комо и осмотр квартиры-музея великого Маэстро? — спросил я Ивана Ивановича. — Комо неописуемо красиво, — начал он живописать, — глубина в нем достигает четырехсот метров, а вода напоминает синий жидкий хрусталь, сквозь который видна вся фантастика подводного царства. Мое сердце рыболова, а Вам это хорошо известно, разрывалось на части: в воде показывались такие рыбы, от которых нельзя было глаз оторвать! Совсем как в Большом театре в опере Римского–Корсакова «Садко». Но, если на озере Комо я пережил земные и даже «подводные страсти», то в квартире Артуро Тосканини уже с первых минут меня всего переполняли самые возвышенные, вернее сказать, небесные чувства!

 

О, как мне хотелось «похитить» этот музейный экспонат, когда я увидел партитуру оперы «Борис Годунов» с пометками самого… Тосканини! А фотографии, а портреты композиторов Верди, Рахманинова, Дебюсси, автографы, нежнейшие благодарственные письма, поздравления, телеграммы…

 

… Незадолго до возвращения из Милана в Москву, а было это 16 ноября 1964 г. (так записал в своих путевых блокнотах певец) Ивану Петрову рано утром позвонила синьора Валли: «Приезжайте сегодня вечером в театр. Я хочу Вас познакомить с одной интересной дамой и думаю, что это знакомство будет интересно для Вас» — Заинтриговала она меня ужасно. Вечером в ложе директора театра «Ла Скала» Валли Тосканини представила меня симпатичной статной женщине — Марине Федоровне Шаляпиной, дочери знаменитого певца, напоминавшей обликом своего отца. Марина Федоровна была со своей дочерью Анжелой, милой, скромной девушкой лет восемнадцати. — Всю свою жизнь, — начала свой разговор дочь Шаляпина, — я внимательно и ревностно слушала оперных певцов, в репертуаре которых были произведения, исполнявшиеся многие годы моим отцом.

 

За редким исключением и русские, и зарубежные оперные певцы часто подражают, копируют моего отца, но это, увы, лишь… копии. Вы же, по моему мнению, не копируете и не подражаете, а ПРОДОЛЖАЕТЕ (!) реалистические театральные Шаляпинские традиции! Надеюсь, что мой подарок будет Вам не только приятен, но и дорог. — Дочь Шаляпина достала из дамской сумочки небольшую голубую коробочку и осторожно передала мне. Открыв ее, я увидел старинный перстень с большим рубином в центре, обрамленный жемчугом. Неужели?. — вырвалось у меня. — Да–да, Вы угадали! С этим перстнем мой отец пел Годунова, а сегодня я дарю его Вам! — У меня никогда не было «опыта» в получении таких сокровищ и я просто–напросто растерялся. И лишь великодушие Марины Федоровны и ее дочери Анжелы дало мне время прийти в себя. Перстень Федора Ивановича Шаляпина я хранил как самую бесценную реликвию и ни разу (!) не надевал его! Мне казалось, что это было бы кощунственно с моей стороны.

 

P.S. … 3 марта 2000 года в московском Доме–музее Ф. И. Шаляпина отмечали 80–летний юбилей солиста Большого театра, народного артиста СССР, лауреата Государствнных премий, Почетного Члена Гранд–Опера Ивана Ивановича Петрова! Среди приглашенных гостей был и я. На одном из стендов музея я увидел знакомый Шаляпинский перстень.

 

— «Я вернул его Хозяину», — ответил на мой молчаливый вопрос Иван Иванович. — «Я счастливый человек. И счастье мое в том, что я родился в Великой России. Более 27 лет я был солистом Большого театра, исполняя весь басовый репертуар. И, где бы я ни пел, обо мне говорили, как о продолжателе шаляпинских традиций. И это для меня только огромное счастье!» — так закончил свою книгу «Четверть века в Большом» Иван Петров.

 

Классическая музыка

Дополнительная информация

  • Разделы журнала "Музыкант-классик": творческий портрет
  • Авторы: Бойко А.
Прочитано 1835 раз Последнее изменение Среда, 22 августа 2018 11:10

Оставить комментарий