Понедельник, 17 июня 2019

Меценат Митрофан Беляев: Любовь, музыка и деньги

В одно прекрасное утро первой гильдии купец и потомственный почётный гражданин Митрофан Петрович Беляев пробудился с твёрдым намерением отойти от дел. Лёжа на перине, он с присущей ему чёткостью соображал весь план предстоящей ему купли-продажи и выгодного вложения вырученных миллионов. И вот тогда, наконец, он сможет отдаться своим прихотям, главной из которых была музыка.

В памяти его всплыл разговор с покойным отцом, Петром Абрамовичем Беляевым. Было это весной 1851 года; Митрофану исполнилось 15, и он только что окончил реальное училище при лютеранской церкви. «Ты можешь целиком посвятить себя музыке!» – сказал ему отец. Не правда ли, подобный отцовский совет как-то не вяжется со стереотипным образом русского купца-самодура, который только и знает, что измываться над детьми, ни в грош не ставя их личную волю?

Но Беляев-отец вовсе не был самодуром. Это был человек утончённый и с большими запросами. Проживал в столице, в собственном доме на Николаевской улице. Женился на шведке и быт свой обставил с поистине европейской элегантностью: изящная мебель, фортепиано, картины, книги... Детей воспитывали гувернантки, а младшего, Митрофана, с 9 лет учили игре на скрипке, для чего был нанят Гюльпен – дирижёр императорского балета. Потомок крепостных, Пётр Абрамович Беляев более всего мечтал, чтобы сын его сделался аристократом духа – человеком иной породы – артистом.

Вскоре, однако, выяснилось, что музыканта из сына не получится. Из-за грубого строения руки Митрофан вынужден был сменить скрипку на альт, считавшийся по тем временам инструментом второсортным. Позже он и вовсе решил, что музыка - не его дело, и поступил на место рядового приказчика в фирме отца, с окладом 15 рублей в месяц.

Так он начал постигать азы семейного бизнеса. А бизнес этот был отнюдь не маленьким. Фирма «Пётр Беляев с сыновьями» поставляла строевой лес по всей Европе, главным образом в Англию. Лес заготавливался на старых, ещё дедовских лесных промыслах в Олонецкой губернии, к которым была присовокуплена свежеприобретённая концессия на Белом море. Дело котировалось миллионным.

К 25 годам Митрофан Петрович успел пройти все ступени приказчицкой иерархии и дорос до полноправного совладельца. Затем почти пять лет он колесил по всей Европе, выполняя поручения отца. За это время он посетил Париж, Берлин, Гамбург, Лейпциг – не считая городов помельче. Полгода он прожил в Лондоне, наслаждаясь музеями и купаясь в прелестях местной концертной жизни, но не забывая и о деле. В Европе он чувствовал себя в своей стихии. Главное препятствие для русских - языки - Митрофан Петрович одолел ещё в детстве. В лютеранском училище все предметы преподавались по-немецки, а остальные европейские языки он выучил дома, с гувернанткой. Он даже признавался, что чувствует себя скорее немцем, нежели русским.

К тридцати годам молодой Беляев настолько набрал силу, что смог вернуться в Россию и, оставаясь пайщиком отцовской фирмы, начать собственное дело. В товариществе с двоюродным братом Николаем он первым из российских промышленников приступил к лесоразработкам в Кеми. Дело сулило огромные барыши: не случайно же 70 лет спустя тут, в Кемских лесах, большевики организовали один из крупнейших лесопромышленных центров ГУЛАГа.

Сколько миллионов нажил Митрофан Петрович Беляев на кемской древесине – одному Богу (и швейцарскому банку) известно. Уж наверное достаточно, чтобы позволить себе маленькие причуды. Ведь передавать эти миллионы по наследству ему было некому.

В отличие от хрестоматийного фонвизинского Митрофанушки, жениться Митрофан Петрович не хотел и долго сопротивлялся любым попыткам его к этому принудить. В конце концов, поддавшись натиску братьев, он взял в жёны немолодую вдовицу Марию Андриановну, которая с мужем почти не разговаривала, ни в чём ему не перечила и боялась его до дрожи в коленках. От первого брака у неё была дочь Валентина. Общих же детей у Митрофана Петровича и Марии Адриановны не было, так как спали они демонстративно в разных концах дома.

Единственной страстью Митрофана Петровича до конца его дней было искусство. Читал он запоем; во всяком городе посещал картинные галереи, концерты и театры. Но больше всего любил музицировать. Каждую пятницу в доме Беляева собирались друзья. После сытного ужина хирург А.Ф.Гельбке и профессор физики Петербургского технологического института Н.А.Гезехус расчехляли скрипки, а профессор медицины В.В.Эвальдс брался за виолончель. К ним присоединялся хозяин дома со своим альтом, и получался неплохой квартет.

А ещё Митрофан Петрович обожал играть в оркестре. Каждую субботу в банкетном зале ресторана «Демут», что на углу Невского проспекта и Мойки, собиралось человек 40 членов Немецкого клуба - в основном разночинная интеллигенция. Репетировали без всякой цели, даже не намереваясь когда-нибудь выступить публично. Им нравился сам процесс. Нанимали вскладчину дирижёра, покупали ноты - что было по тем временам отнюдь не дёшево, - и с наслаждением исполняли симфонии Бетховена и Моцарта.

Митрофан Петрович очень ценил эту репертуарную ориентацию демутовского кружка. Сам он признавал только очень хорошую музыку, и непременно немецкую: Шуберта, Мендельсона, Брамса...

Однако при всех своих музыкальных увлечениях Митрофан Петрович был и оставался прежде всего купцом. Если в его делах возникала малейшая загвоздка, он тут же откладывал альт в сторону и с головой погружался в коммерцию. К тому же, у него было золотое правило: никогда не тратить на музыку ни крупицы своего капитала. Музыка была для него, как для других купцов коньяк. Он точно знал свою «норму» и никогда не позволял себе забыться. Этих мудрых правил Митрофан Петрович неукоснительно придерживался почти тридцать лет. Отчего же вдруг всё переменилось?

В 1881 году музыкальным руководителем демутовских «суббот» был назначен молодой композитор Анатолий Константинович Лядов. Будущий автор «Бабы Яги и «Музыкальной табакерки» воображал себя гением и по этой причине был необыкновенно ленив. Он не выносил абсолютно никакой деятельности. Лишь безденежье вынуждало его возиться с богатенькими дилетантами, которых он от души презирал. Вечно кем-то или чем-то оскорблённый, он кричал на них, топал ногами, швырял об пол часы...

И вот однажды в разгар одной из таких лядовских истерик в дверях показался юноша лет шестнадцати, высокий, полнотелый и чернявый. Заметив пришедшего, Лядов тотчас же перестал дирижировать и сошёл к нему; завязался долгий разговор. Оркестранты зевали и скучали. А Митрофан Петрович в это время с каким-то странным чувством всматривался в лицо незнакомого ему паренька, страстно желая вмешаться в чужой для него разговор, но не имея для этого никакого повода. Так зародилась глубокая душевная привязанность, перевернувшая всю его жизнь.

Назавтра же Беляев, будучи с Лядовым накоротке, стал расспрашивать его о давешнем собеседнике. Тот ответил, что это был Сашенька Глазунов, чрезвычайно одарённый композитор и его, лядовский, ученик. У Митрофана Петровича жадно загорелись глаза. Он непременно хотел узнать, что за музыку пишет этот юный гений. И Лядов вызвался тотчас же удовлетворить его любопытство. Митрофан Петрович завёл его к себе домой, усадил за рояль, и Лядов по памяти (воистину талант!) сыграл ему только что написанную Первую симфонию Глазунова. Купец был в восторге. Вскоре эта вещь - возможно, не без помощи Беляева - прозвучала в концерте. Митрофан Петрович собственной персооной присутствовал в зале и особенно был тронут тем, что Сашенька вышел кланяться в гимназической форме.

«Мне помнится, что как будто Митрофан Петрович присутствовал и на ужине в честь моего дебюта в доме моих родителей», – вспоминал позднее Глазунов. – «С этого дня он стал бывать у нас, и я – у него... Частые встречи с Митрофаном Петровичем скоро превратились в дружбу, которая не прекращалась до его последних дней. Как мне нескромно сознаться, но я не могу не сказать, что вся дальнейшая широкая деятельность Митрофана Петровича создавалась на звеньях этого сближения со мною».

В последующие годы Беляев ездил за Сашей Глазуновым повсюду, где исполнялась его музыка. В Москве, на Всероссийской выставке, симфонией Глазунова дирижировал его новый учитель – Николай Андреевич Римский-Корсаков. Митрофан Петрович не побоялся самолично представиться прославленному мэтру; впрочем, пару лет спустя ради Сашеньки он бесстрашно отправился к самому Францу Листу.

Митрофан Петрович аккуратейшим образом переписал в особый альбом каждую вещь, сочинённую его любимцем с самого раннего детства. Даже письменные упражнения, выполненные в классе теории музыки, не прошли мимо его влюблённого внимания.

А весной 1884 года, заручившись согласием Сашиных родителей, Беляев вместе с юношей отправился в большое заграничное путешествие. Побывали в Веймаре, где проходил ежегодный съезд «прогрессивных» немецких композиторов во главе с Листом. Тут Митрофану Петровичу удалось устроить исполние Сашиной симфонии. В Париже, с той же целью, познакомились с Полиной Виардо; но престарелая дива ничем не смогла им помочь. Затем два друга (одному из них было 48, другому 19) продолжили своё романтическое странствие: посетили Испанию, затем Северную Африку...

На обратном пути заехали в Байрейт, в святилище Вагнера, чтобы присутствовать на представлении «Парсифаля» (композитор завещал в течение 30 лет после своей смерти не ставить эту оперу ни в каком другом месте). Байрейт произвёл на Митрофана Петровича неизгладимое впечатление: он понял, какой материальной силой может обладать любовь. Спектакль длился 6 часов; и всё это время, смертельно скучая, он думал о Вагнере и о Людвиге Баварском, который выстроил для своего любимца красивейший театр в Европе. Чем его Саша хуже Вагнера? И разве он сам беднее Людвига Баварского, этого безумного короля, разрушавшего всё, что он имел?..

Наутро Беляев предложил Глазунову договор на издание его сочинений. Условия были подписаны 4 июля 1884 года. А ровно год спустя, 2 июля, издательская фирма «М.П.Беляев в Лейпциге» была занесена в городской реестр торговых предприятий.

К идее открытия собственной издательской фирмы Митрофан Петрович пришёл далеко не сразу. Поначалу он хотел субсидировать публикацию одних только Сашенькиных сочинений, но потом сообразил, что это было бы неприлично. К тому времени, благодаря Сашеньке, он успел уже познакомиться не только с Лядовым и Римским-Корсаковым, но и с Бородиным. Сашенька их всех боготворил. Митрофан же Петрович исходно признавал только немецкую музыку. Но ничего не поделаешь - ради Сашеньки пришлось полюбить и Бородина с Лядовым.

И не просто полюбить, но и пообещать, что он будет на свои деньги издавать произведения русских композиторов и платить им высокие гонорары. Речь, разумеется, шла не обо всех композиторах, а только о тех, которые нравились Сашеньке Глазунову. Но и этого было достаточно, чтобы вогнать Митрофана Петровича в полнейшее разорение. Затея с издательством требовала свободных денег, которых у Беляева не было, и которые можно было достать, лишь поместив весь капитал в банк под высокие проценты. И это в условиях, когда о выгоде нечего было и мечтать – дай Бог избежать убытков! В прежние времена Митрофан Петрович ни за что не пошёл бы на такой риск. Но теперь, ослеплённый безумной привязанностью к своему любимцу, он махнул рукой на все разумные соображения и лишь дал зарок ни в коем случае не трогать основного капитала.

После чего он со всею расчётливостью опытного купца приступил к организации дела. Даже с учётом транспортных расходов, печатать в Германии выходило дешевле, чем в России, не говоря уже о качестве. Поэтому своё издательство он разместил в Лейпциге.

В России в книжном и нотном бизнесе безраздельно властвовали пираты, которые уже в те давние времена применяли до боли знакомую схему. Пользуясь тем, что между царским правительством и европейскими государствами не существовало конвенции по авторским правам, Юргенсон в Москве и Бессель в Петербурге издавали огромными тиражами Верди, Россини и Моцарта. Они нажили на этом баснословные капиталы и ни с кем не хотели делиться. Из российских композиторов они печатали только самых популярных и платили им жалкие копейки. Юргенсон цинично хвастал, что доход, полученный им с издания одного-единственного романса Петра Ильича Чайковского, был достаточен, чтобы покрыть все расходы на печатание остальных его произведений.

Беляев воспрользовался этой же ситуацией, перевернув её наизанку. Он печатал в Лейпциге романсы Глинки, а его племянникам (так как сам композитор был давно покойным) не платил ни гроша. Предусмотрителен был Митрофан Петрович... И – как-то нервически пунктуален: всё дотошно записывал по разным книжечкам, даже программы своих домашних квартетных «пятниц».

Кстати, сами эти «пятницы», благодаря знакомству с композиторами, преобразились до неузнаваемости. В доме Беляева собиралось теперь до 70 человек, в основном музыканты из Петербургской консерватории. И все они - особенно студенты - очень любили покушать. В восемь вечера у Митрофана Петровича садились играть; ровно в полночь - ужинать. Глядя на то, как его изголодавшиеся ученики целой стаей набрасываются на роскошные яства, Римский-Корсаков только вздыхал. Митрофана Петровича он недолюбливал и в отношениях с ним неизменно сохранял официальный тон. Для него было невыносимо, что этот грубоватый купчишко навязывал свои вкусы ему, 600-летнему аристократу и всемирно известному композитору.

И, тем не менее, Римскому-Корсакову приходилось терпеть. Ведь он прекрасно понимал, что, кроме Беляева, его семь опер никто издавать бы не стал. Особенно горько ему было сознавать, что Митрофан Петрович печатает его монументальные творения не из уважения к нему как к композитору, а из любезности по отношению к Сашеньке. Оперу, особенно русскую, Беляев ненавидел, и никакие умствования Римского-Корсакова не могли его в этом поколебать. Однако желания любимца были для него законом, и он печатал даже то, что никак не укладывалось в его представления о «великом и прекрасном». Во имя дружбы, он сотнями печатал бездарные творения учеников – всяческих Антиповых, Арцыбушевых да Копыловых, горами пылившихся на складе. В их кружке это называлось «пестовать таланты». Единственный раз за все эти годы Митрофан Петрович заартачился. Когда Сашенька попросил его напечатать корсаковскую «Сказку о царе Салтане», он решил, что это слишком, и отказался наотрез, ссылаясь на финансовые трудности. Самое забавное, что Римский-Корсаков ужасно обиделся,

Ради Сашеньки стареющий купец затеял ещё и концертную антрепризу. Начало ей было положено в 1884 году, когда Митрофан Петрович впервые нанял оркестр и устроил публичную «репетицию сочинений А. К. Глазунова». Так официально называлось это странное мероприятия. Начиная с сезона 1886/1887 беляевские концерты становятся абонементными. Митрофан Петрович арендует лучший в Петербурге зал Дворянского собрания (ныне в этом здании располагается Филармония) и оркестр Мариинского театра. В программе – всё те же Глазунов, Римский-Корсаков, Лядов, но в основном бесцветные творения никому не известных студентов. Римский-Корсаков и Лядов были убеждены, что молодым композиторам очень полезно слушать свои «шедевры» в оркестровом исполнении. Интересно ли это публике? Над подобным вопросом Римский-Корсаков и Лядов даже не задумывались, ведь Митрофан Петрович уже всё оплатил. Они были заняты высоким искусством, а остальное их нимало не смущало.

Спокоен был и Митрофан Петрович, несмотря на то, что зал, вмещавший более 1500 человек, заполнялся максимум на 5-10 процентов. Количество зрителей лишь изредка превышало число участников. В итоге антреприза очень скоро превратилась в «чёрную дыру», стремительно поглощавшую беляевские миллионы. Чтобы повысить посещаемость, Митрофану Петровичу советовали нанимать популярных солистов. Но он и слышать об этом не хотел. Ему нравилось ощущал себя истинным, бескорыстным рыцарем российской музыки.

В 1889 году в Париже проходила Всемирная выставка. Митрофан Петрович не мог упустить такой случай. Он нанял знаменитейший оркестр Колонна и организовал два «русских» концерта из произведений всё тех же композиторов. Фактически, он выбросил на ветер колоссальную сумму. В зале собралось не более полусотни человек, а французские музыканты, на которых он так сильно рассчитывал, и вовсе не пришли. К всеобщему удивлению, Митрофана Петровича это ничуть не обескуражило.

В 1890 году во взаимоотношениях 54-летнего Беляева и 24-летнего Глазунова произошёл перелом - они перешли на «ты». С тех пор Митрофан Петрович уже открыто и страстно ревновал своего любимца. Глазунов оправдывался: «Ты упрекаешь меня в том, что я будто бы хожу на репетиции только для того, чтобы смотреть на балетных красавиц. Поверь, что мне на теперешних репетициях не до того: этим можно заниматься в праздное время». Но мир между ними скоро восстанавливался, тем более что Глазунов не забывал порадовать благодетеля новым квартетом.

А затем ревновать стал уже Глазунов. Накануне своего 60-летия Митрофан Петрович повстречал свою новую любовь. Это был юный Александр Скрябин. Напрасно Римский-Корсаков, Глазунов и Лядов, входившие в консультативный совет при беляевском издательстве, отговаривали своего благодетеля от печатания скрябинских опусов. Митрофан Петрович упорно стоял на своём. Больше того, он назначил назначил новому любимцу нечто вроде стипендии – 100 рублей ежемесячно, как бы в счёт гонораров за будущие произведения. По тем временам это было профессорское жалованье. После женитьбы Скрябина стипендия была удвоена - несмотря на то, что Митрофан Петрович яростно противился этому браку. Уже смертельно больной, он путешествует со своим молодым другом по Европе, устраивает ему первые триумфы...

На Рождество 1903 года Митрофан Петрович Беляев скончался, оставив подробнейшие указания по поводу своего «музыкального дела». Он устроил его настолько мудро, что, если бы не известные октябрьские события, нотоиздательская фирма процветала бы и поныне. Особые распоряжения были отданы насчёт Скрябина. Душеприказчикам - Римскому-Корсакову, Глазунову и Лядову - было велено печатать все его сочинения. В последующие 15 лет только Скрябин и спасал беляевское издательство от той серости, в которой оно погрязло из-за катастрофического засилья глазуновских и лядовских учеников.

После кончины Беляева обнаружились и другие удивительные вещи. Например, ежегодная Глинкинская премия, которая уже много лет вручалась композиторам от имени некоего таинственного «доброжелателя», оказалась делом рук Митрофана Петровича. Он умер, а премию продолжали вручать вплоть до 1918 года, когда «беляевский кружок» – этот идеальный прообраз Союза композиторов СССР – в силу известных событий перестал существовать.

С тех пор много лет композиторов подкармливало только государство и делало это точно так же, как Беляев, - не за талант, а по блату и за особую преданность. Результат налицо... хороший или плохой - судить читателю, в зависимости от его причастности к этой системе. Композиторов стало очень много... или очень мало - это как посмотреть. И вся их продукция - для закупочных комиссий и издательств, а не для Бога и людей.

Юлия Андреева

Источник https://jandrejeva.livejournal.com/5036.html