Понедельник, 17 июня 2019

Чайковский в Риме

 
Опубликовано в журнале №7-8 2014 г.(часть 1),

№9-10 2014 г. (часть 2)

 
Геннадий Алексеевич Пожидаев
 

Всякое произведение искусства можно уподобить живому существу: оно имеет историю своего возникновения, имеет свою биографию, свою судьбу. Рожденное слабым, неполноценным, оно умирает, не успев прославить себя ничем, кроме своего несовершенства. Рожденное здоровым и сильным, оно живет долгой, многовековой жизнью, обретая иногда великое счастье бессмертия.

И как всякое живое существо, произведение искусства имеет своих родителей, Родители эти Жизнь и Творец. Жизнь - неиссякаемый источник искусства. Творец превращает своим талантом и мастерством то, что берет из этого источника, в художественное произведение.

Только в полнейшем слиянии творца с жизнью возникает настоящее искусство. Если творец не пронизан токами окружающей его жизни, если он не живет теми же мыслями и чувствами, которыми живет его народ, никогда не создаст он подлинно художественного произведения, как бы занимательно и изощренно ни была вылеплена внешняя форма этого произведения. Но и самое богатое, самое животрепещущее и увлекательное жизненное содержание не способно родить подлинного произведения искусства, если это жизненное содержание не переплавлено талантом, умом и мастерством творца в прекрасную художественную форму.

Понять произведение искусства - это значит воспринять его в единстве жизненного содержания и художественной формы, воспринять его сердцем и разумом, одновременно наслаждаться его красотой и размышлять о нем, как о любом другом явлении нашей жизни. Ведь сила искусства в том и заключается, что, говоря словами Самуила Маршака, оно делает умным наше сердце и добрым наш ум...

Чем больше знаем мы о произведении искусства, тем полнее мы его воспринимаем, тем глубже воздействует оно на наши чувства, на наше сознание.

Вот почему так важно знакомство с биографией, с судьбой заинтересовавшего нас произведения искусства - книги, драматического спектакля, симфонии, песни, картины, скульптуры, кинофильма...

Рассказ Геннадия Пожидаева "Чайковский в Риме" знакомит нас с тем, что я назвал "биографией" художественного произведения.

 

Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ "Итальянское каприччио" - одно из интереснейших симфонических произведений великого русского композитора. Оно пользуется любовью множества слушателей во всех странах мира. В этом сочинении сливается воедино мечтательный характер русского композитора с безудержно веселой атмосферой римского карнавала. Когда-то крупнейший советский музыковед и критик Б. В. Асафьев назвал сочинения русских композиторов, посвященные темам и сюжетам восточных стран, "русской музыкой о Востоке". "Русской музыкой об Испании" называл он две знаменитые симфонические "Испанские увертюры" Глинки. "Русской музыкой об Италии" смело можно назвать "Итальянское каприччио" Чайковского.

Г. Пожидаев шаг за шагом раскрывает перед нами историю создания этого сочинения, показывает, как в работе над "Итальянским каприччио" переплелись глубокие события личной биографии Чайковского, мелкие, почти случайные подробности его жизни в Риме, неотразимо очаровавшие и повлиявшие на его творческое сознание картины народной жизни Италии и особенно, конечно, итальянская музыка. На примере одного лишь произведения автор показывает, как не прост труд композитора, какое мучительное напряжение всех душевных и умственных сил скрывается подчас за музыкой, слушая которую, мы восхищаемся ее легкостью, простотой, свободой и непринужденностью движения.

Книга Г. Пожидаева, рассказывающая о том, как слились Жизнь и Творец, создавая "Итальянское каприччио", обращена к широкому кругу читателей. Я не сомневаюсь в том, что она вызовет и укрепит в них интерес и любовь к чудесному искусству музыки, поможет более вдумчивому и серьезному отношению и к музыке и к тем, кто ее создает.

Д. Кабалевский

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Чайковский, вконец расстроенный, ходил по комнате. Подумать только, уже третий день в Риме, а все никак не может устроиться в гостинице. Та, которую подыскал брат Модест Ильич, приехавший в Рим двумя неделями раньше, не понравилась Петру Ильичу и к тому же была слишком дорога. Вчера вечером братья переселились в отель "Костанци", и опять не повезло.

 

Петр Ильич подошел к распахнутому окну. Внизу, по небольшому плацу рядом с двором гостиницы, под громкие команды офицеров вышагивали шеренги солдат. Ладно бы солдаты только шагали, но они еще и стреляли, и самое ужасное - кто-то терпеливо, монотонно упражнялся в игре на трубе. Видно, это был молодой полковой горнист, потому что он играл разные сигналы. Правда, сами по себе сигналы были даже интересны. Особенно вот этот - наверное, сигнал отбоя. Его Петр Ильич услышал еще вчера вечером, а когда спросил хозяина отеля, что все это значит, тот ответил, что по соседству разместились казармы королевских кирасир.

 

 
Так куда же ему деваться от этого прилежного трубача? Снова менять гостиницу не хотелось. Может, на другой стороне дома его не будет слышно? Надо сменить номер. И Петр Ильич решительно направился к хозяину.

 

Ох уж эти гостиницы! Что может быть хуже для музыканта, чем жить в помещении, где либо он мешает кому-нибудь своей игрой на инструменте, либо ему мешают. Но что делать, видно, таков удел всех кочующих артистов. Для композитора эти помехи еще несноснее: ведь он сочиняет музыку, и ему нужна тишина.

 

... Итак, в декабре 1879 года Петр Ильич Чайковский оказался в Риме. В будущем историки напишут, что с этого времени у композитора начался почти десятилетний период заграничных странствий. Почему Петр Ильич решил путешествовать, чем это было вызвано?

 

Причин много. Прежде всего, он получил долгожданную возможность оставить преподавательскую работу, стать свободным художником, целиком отдаться творчеству. Средства же, которыми он теперь располагал, позволяли ему ехать туда, куда он захочет. Но он не был бы Чайковским, если бы предпринимал путешествия ради самих путешествий. Конечно, большую роль играла вечно живущая в нем жажда новых впечатлений, желание как можно больше увидеть и услышать: а теперь будет регулярно наведываться, - центры музыкальной жизни Европы. Однако главное было в другом. Композитор искал условий для творческой работы. Своего дома он не имел. Правда, родные и друзья наперебой звали к себе, и он ездил к ним, но ему всегда казалось, что он стесняет их.

 

Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Лучше всего работалось у сестры в Каменке, на Украине, в имении ее мужа Льва Васильевича Давыдова. Но и там нельзя было находиться все время. В Москве же, постоянном его месте жительства в последние годы, и в Петербурге, где жили отец и братья, многое отвлекало его. Он искал уединения и тишины и, как ни странно, находил их в заграничных странствиях.

 

До этой поездки в Италию Петр Ильич не раз бывал за границей, но всегда чувствовал себя там временным гостем: очень скоро он начинал тосковать по России. Слишком велика была его любовь к родной земле. Чайковский приехал в Италию прежде всего работать. Над чем? Он этого еще не знал. Если ничего не появится нового, то у него всегда достаточно дел по доработке, отшлифовке уже созданного, а труд был всегда его самой большой душевной потребностью. И все-таки удастся ли ему написать что-нибудь новое в Риме в этот приезд? Да, если возникнет новая идея, удачная музыкальная мысль, которую захочется развивать и которая так увлечет, что заслонит собой все. Поводом же к рождению таких музыкальных идей может послужить любое, на первый взгляд даже незначительное впечатление. Хотя кто знает, что для художника является значительным и незначительным? Он живет, и вся жизнь служит источником для его творчества.

 

Прошло несколько дней. Несмотря на декабрь в Риме стояла удивительно теплая солнечная погода. Можно было ходить даже без пальто. И братья совершали налегке дальние прогулки по городу.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Нравилось смотреть на римскую панораму с какой-нибудь высокой точки города. А их немало, ведь Рим стоит на холмах. Быстрый Тибр голубым мечом разрезает каменную громаду города на две неравные части. На меньшей, правобережной, выделяется могучий купол собора св. Петра - центра Ватикана, столицы папы римского. Своим величием и господствующим положением над окружающими зданиями этот храм напоминал Петру Ильичу Исаакиевский собор в Петербурге.

 

Рим поражал контрастами. Вот только пятнадцать минут назад братья были на главной улице римской столицы - Корсо, среди роскошных магазинов, шума, толкотни большого города. Прошли Венецианскую площадь, заполненную омнибусами, забрались в лабиринт узких извилистых улочек и вдруг попали в другой мир. Перед ними лежала громадная площадь, опустившаяся на несколько метров ниже улиц и покрытая остатками исчезнувших зданий и сооружений древнего Рима. Это Форум. Справа, на Палатинском холме, видны развалины дворцов Цезарей, прямо высится арка императора Тита, сзади триумфальные ворота Септимия Севера. Пройдя под аркой Тита, братья вышли как будто в поле. Городской шум пропал, стоит величественная тишина Вечного города. Среди этой тишины дремлет, повернувшись спиной к улице и лицом к полю, старый Колизей.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Несколько часов бродили братья под сводами его бесконечных галерей, по этажам, переходам, заглянули в подземные лабиринты, пахнувшие холодной сыростью, посидели в амфитеатре, глядя на арену, на которой когда-то шли кровавые бои гладиаторов.

 

Незаметно наступил вечер. Братья забрались на верхнюю площадку и неожиданно были награждены удивительным зрелищем. Далеко за холмами Рима садилось солнце.

 

Вот оно коснулось раскаленным краем черного уступа земли и, уходя, словно задергивало за собой отставшую от быстрого движения малиновую мантию заката. Это было южное солнце, за ним будто сразу захлопывали двери - начинало быстро темнеть.

 

Петр Ильич вспомнил российские зори. Он не мог их забыть, потому что любил. На родине солнце заходило так, как будто из горницы уносили свечу в другие комнаты, оставив открытыми двери. И долго длились эти, чуть подкрашенные желтым, светлые российские сумерки...

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ
 
Между тем во всех этажах Колизея зажглись огни. Они были разного цвета: нижний этаж освещен красным, средний - зеленым, верхний опять красным. Посетителей прибавилось. Оказалось, что сегодня здесь выступает военный оркестр или, как еще называли, хор военной музыки. Петр Ильич с любопытством ожидал концерта.

 

Вот на арене появились красиво одетые военные музыканты, вышел пожилой усатый капельмейстер, и выступление началось. Первой прозвучала фантазия на темы из опер Россини, с энтузиазмом встреченная зрителями. Любимые мелодии были у всех в памяти. Столь же радостно и весело приветствовалось исполнение оперных мелодий Доницетти, вальсов Штрауса, попурри из оперетт Оффенбаха и Лекока. Конечно эта веселая музыка мало подходила к характеру "концертного зала” - величественного и чуть угрюмого Колизея., где впору было разыгрывать классические трагедии, однако это обстоятельство, видимо, нимало не смущало ни устроителей концерта, ни слушателей. Лишь поздно вечером вернулись братья в гостиницу.

 

Понятно, что музыкальная жизнь города интересовала Петра Ильича не меньше, чем исторические памятники. И надо сказать, с музыкой он встречался везде.

 

Однажды Чайковский зашел в церковь Санта Скала. Шла служба, исполнялась месса, мощно звучали хор и орган, но все это поразительно напоминало театральное представление. Партия солиста - тенора была очень похожа на оперную. Музыка заурядная, но голос певца звучал великолепно, и хор был строен и прекрасен. "Что за голоса в Италии, невозможно не заслушаться, подумал Петр Ильич. - До чего музыкальный народ! Наверное, они и в церковь-то ходят не столько помолиться, сколько послушать хороших певцов".

 

Наконец, в гостиничный номер Чайковского внесли заказанный рояль. Весь вечер композитор играл, вспоминая любимые вещи, а на утро следующего дня направился в магазин, чтобы запастись нотами для вечернего музицирования. На полках магазина он с удовольствием обнаружил несколько тетрадок с фугами Баха, которые тут же приобрел. А вот переложение для четырех рук последних квартетов Бетховена. Тоже подойдет ведь Модест неплохо читает ноты с листа. Купил Петр Ильич и сборник итальянских народных песен.

 

На улице Чайковский вдруг услышал доносившийся издали голос уличного певца. Композитор всегда радовался возможности послушать народных музыкантов. У них можно было "подслушать" удивительные мелодии. Когда Чайковский подошел к певцу, около него уже стояло несколько человек. Черноволосый, черноглазый юноша, одетый в аккуратно залатанные штаны и рубашку, пел, аккомпанируя себе на гитаре. Когда песня оборвалась на высокой звонкой ноте, в лежащую на земле шапку упало несколько монет. Прохожие отправились дальше по своим делам: уличные певцы привычное явление для итальянских городов.

 

Петр Ильич протянул певцу деньги - довольно крупную купюру. Юноша вспыхнул:

 

- Благодарю, синьор, вы так добры.

 

- Ты хорошо поешь. Не повторишь ли песню? Она мне понравилась.

 

- Пожалуйста, синьор иностранец.

 

Певец сразу признал в Чайковском иностранца, хотя композитор довольно чисто говорил по-итальянски.

 

- Только, может быть, зайдем куда-нибудь во двор? Я хочу записать твою песню.

 

- О, маэстро, - юноша оживился, вам нравятся наши песни?

 

- Да, очень.

 

Они зашли в ближайший маленький тихий дворик. Петр Ильич сел на скамейку. Певец, взяв несколько аккордов на гитаре, начал петь негромко, в замедленном темпе, рассчитывая, что так иностранцу легче будет записывать песню.

 

- Нет, ты пой как обычно, сказал Чайковский. Я и так запомню.

 

Красивый сильный голос, казалось, заполнил собой все вокруг, разбудив мирно дремавшие углы дворика. Петр Ильич, полузакрыв глаза, слушал. Он испытывал почти физическое наслаждение от этих звуков.

 

Певец закончил. Петр Ильич быстро набросал мелодию в записную книжку, а потом попросил спеть еще что-нибудь. И юноша опять пел. Около них незаметно собралась толпа, посыпались монеты, а Петр Ильич еще раз щедро одарил певца.

 

По дороге в гостиницу Чайковский напевал про себя только что записанную мелодию. Было совершенно ясно: он обязательно использует ее, пусть даже это будет простая обработка песни.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Кстати, итальянские народные мелодии уже не раз звучали в произведениях Чайковского. Так, одна из мелодий, услышанная несколько лет назад, стала Неаполитанским танцем в балете "Лебединое озеро", а потом попала в "Детский альбом" для фортепиано как песня без слов. В тот же альбом композитор поместил еще две мелодии: "Шарманщик поет" и "Итальянскую песенку", записанные от уличных певцов. Первую он записал в Венеции от бродячего музыканта, который пел с маленькой дочкой вечерами под окнами гостиницы. Вторую услышал от флорентийского мальчика Витторио. Он же спел "Пимпинеллу", которую композитор использовал как романс под названием "Флорентийская песня".

 

Размышляя, Петр Ильич незаметно добрался до гостиницы. Поднявшись в номер, он тут же сел за инструмент. Спел первый куплет, на ходу подбирая аккомпанемент. Позвал брата.

 

- А ведь она очень неплохо звучит и без всяких слов, - сказал Модест Ильич, когда брат несколько раз проиграл мелодию.

 

- Ты прав. Скажу больше, мне кажется, что она словно создана для оркестра...

 

Модест Ильич улыбнулся:

 

- Значит, остается найти еще одну хорошую мелодию и сделать оркестровую пьесу?

 

- Не знаю, - Петр Ильич на минуту задумался. - Но мысль любопытная. Помнишь, как с Первой сюитой вышло? Решил написать скромное оркестровое скерцо. Только его сделал, а в голове уже зазвучали новые темы...

 

Постепенно жизнь Чайковского вошла в привычное для него русло. С утра, выпив чаю, Петр Ильич садился за работу. Потом завтрак, прогулка. Вернувшись, опять работал или писал письма. После обеда возвращался к себе и принимался за чтение, музицировал, один или с братом. ...Часы показывают половину двенадцатого дня. Петр Ильич начинает складывать ноты. С этого момента он себе не принадлежит. Вся власть переходит к младшему брагу. Сейчас раздается стук в дверь, и пунктуальный Модест Ильич позовет его завтракать, а потом они предпримут очередное путешествие по Риму.

 

Наиболее ярким впечатлением одного из дней было для Чайковского посещение церкви Сан Пьетро ин Винколи со знаменитым микеланджеловским "Моисеем». Скульптура Микеланджело не только заинтересовала Чайковского, она тронула его душу. Перед ним сидел, словно живой, величественный старец. Пророк повернул грозноe лицо к невидимой толпе и готов встать. Одна нога уже отодвинута. Сейчас он подастся вперед всем телом и встанет во весь свой могучий рост.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Петр Ильич с любопытством и волнением смотрел на эту мощную фигуру. Любуясь ею, он невольно поймал себя на мысли, что не только видит, но как бы и "слышит" скульптуру. Его музыкальное чувство, память, воображение ищут музыкальных аналогий зрительным образом. Такое с ним бывало и раньше. Сейчас он вдруг подумал о Бетховене. Несомненно, есть что-то родственное в творчестве этих двух, великих художников. В чем оно видится? Пожалуй, в могучем выражении чувств, воли, в масштабах мысли. Несколько дней назад при виде фресок Микеланджело в Сикстинской капелле у Чайковского совершенно непроизвольно зазвучали в ушах мощные аккорды бетховенского "Эгмонта". Удивительное явление. Видно, есть какие-то общие законы, связывающие воедино родственное выражение духа в разных искусствах. Так, чистота и свежесть рафаэлевского восприятия мира как бы нашли музыкальное воплощение в творчестве Моцарта. Глядя на полотна Рафаэля, Петр Ильич как будто погружался в живительный поток моцартовской музыки. В них обоих композитор видел высшее проявление гармонии, красоты в искусстве. Петр Ильич много слышал о "Моисее" прежде. Говорили даже, будто в скульптуре есть какие-то неправильности. Но где они? И зачем их искать, когда столь сильно и цельно общее впечатление от всей фигуры. Петр Ильич неожиданно вспомнил упреки Бетховену, которые высказал историк музыки бельгиец Фетис. Он объявил во всеуслышанье, что в Героической симфонии есть обращение аккорда, которое не дозволено для хорошего вкуса. Да разве в том дело критики, чтобы искать какие-то мелкие неправильности у гениев? И на солнце есть пятна. Важно, что эти творцы, подобно солнцу, освещают путь к добру и красоте.

 

Вернувшись в гостиницу, Петр Ильич углубился в чтение книги Гете "Итальянское путешествие". Интересно было сравнить свои ощущения с впечатлениями немецкого писателя, побывавшего в Риме сто с лишним лет назад. Что изменилось за это время?

 

Чтение мемуаров увлекло Чайковского. Многое, о чем шла речь, было ему знакомо. И, как всегда, поражала наблюдательность немецкого мыслителя. Нередко его впечатления вполне соответствовали тем, которые складывались у самого композитора. "В других местах нужно искать достопримечательности, здесь же ими подавлены, перегружены. На каждом шагу дворец, развалина, сад, пустошь, домик, хлев, триумфальная арка, колоннада, и все так близко друг к другу, что можно зарисовать это на одном листе бумаги. Но что может сделать одно перо, когда нужны миллионы грифелей, и к вечеру чувствуешь себя изнуренным от усталости, удивления и восхищения? Рим - это великая школа, где каждый день говорит столь много..."

 

Петр Ильич отложил книгу. Да, Рим был и остается Вечным городом. Кажется, ничто в нем не изменилось. И народная песня живет века среди людей, передаваясь из уст в уста; но старые песни все-таки постепенно исчезают. Как же важна в таком случае работа людей, собирающих эти мелодии! Они словно археологи, открывающие для истории древние поселения. Нет, "археологи", пожалуй, не то слово. Они историки, запечатлевшие духовную жизнь народа. Но, кроме историков, есть и строители, архитекторы. Не благороднейшая ли задача музыкантов - возводить на земле города музыки, используя в своих произведениях народные мелодии и сохраняя их таким образом для грядущих поколений. Чайковский вспомнил о приобретенном им недавно сборнике итальянских народных песен. Любопытно заглянуть в него.

 

Композитор сел к роялю и одну за другой начал проигрывать песни. Комнату заполнили мелодии Италии, меланхолические и грустные, живые и страстные. Они могли рассказать о стране не меньше, чем музеи и храмы. Они были её живыми улицами, полями, наполненными терпким запахом трав, рыбацким морем, горными тропами пастухов.

 

Петр Ильич вспомнил уличную песню и разговор с Модестом. Может, сейчас и подыскать тему для средней части оркестровой пьесы? Кажется, одна из только что сыгранных песен вполне подойдет. Чайковский начал вновь перелистывать сборник. Вот она - песня венецианских гондольеров. Сыграл ещё раз. Понравилась. Полная противоположность уличной песне тягучая, задумчивая, даже чуть мрачноватая. Петр Ильич остался доволен находкой: его охватило волнующее чувство, связанное с загадочным процессом создания нового произведения. Многое еще неясно. Чувства неопределенны, но какие-то догадки уже теснятся в голове...

 

 
Незаметно подступил новый, 1880 год. Римляне встречали его со свойственными им живостью и непосредственностью. Петру Ильичу странно было видеть толпы веселящихся людей, одетых легко, почти по-летнему. Кажется, весь город высыпал на улицы. Двигались вереницы открытых экипажей. Вспомнилась Россия: без мороза и снега не бывает на Руси новогоднего веселья. А тут ясное небо и теплое солнце.

 

Римский Новый год братья отметили по-русски, с елкой, Дедом Морозом и подарками друг другу. "Свой" же, на много дней позже, по российскому календарю, Петр Ильич встретил с книгой в руках. Но не читалось: мысли были далеко отсюда. В этот день в Риме дул северный ветер, небо закрыло серой пеленой, заметно похолодало. Все это живо напоминало о родине. На душе было тоскливо и одиноко. Захотелось перенестись в Петербург, оказаться среди родных и друзей, за праздничным новогодним столом. Еще грустнее было от мысли, что и там, дома, сегодня не получился бы праздник. Сестра Александра Ильинична больна, дочь ее Таня тоже. Это известие пришло с письмом от брата Анатолия. Пожелав мысленно всех благ своим милым россиянам в эту торжественно-грустную минуту, Петр Ильич захлопнул бесполезно лежавшую на коленях книгу и отправился спать.

 

Однако и наутро он встал с невеселыми мыслями, почувствовав к тому же себя нездоровым. Ничего не хотелось делать, тем более куда-либо идти. Умываясь, посмотрел в зеркало: "Как постарел ты, братец, и как поседел, - подумал про себя Чайковский. Жизнь идет, вот уже сорок на пороге, а как мало удалось сделать". Но решил все-таки немного поработать: знал по опыту, что поддайся сейчас настроению, и весь день пройдет нехорошо.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Чайковский сел за рояль. Невольно первой вспомнилась песня гондольеров. И с какой-то неожиданной для себя радостью он заиграл ее, упиваясь звуками странной тягучей мелодии. В протяжном напеве Петр Ильич уловил что-то родственное русской песне и невольно стал развивать эту "русскую" струнку - только мрачные и отрывистые удары аккомпанемента, делавшие несколько преувеличенным и даже картинным выражение чувств, выдавали в песне иностранку.

 

Петр Ильич играл песню, свободно импровизируя мелодию, словно пробуя ее пригодность в качестве музыкального материала для будущего произведения. Так, наверное, мнёт в своих руках глину скульптор, пробуя ее, примеряясь, как лучше приступить к делу. И мелодия поддавалась. Она была гибкой и послушной.

 

"Даже жалко переводить на какой-то незначительный эпизод в пьесе, - подумал композитор. - Из нее можно сделать вполне самостоятельную часть. И тогда... тогда может получиться даже сюита. Добавить сюда еще пару пьес, скажем, бойкого, маршеобразного и легкого танцевального характера - вот уже неплохой букет итальянских песен!"

 

Чайковский буквально загорелся при этой мысли. Ведь в самом деле может получиться сюита. Петр Ильич начал листать сборник. Но подходящих тем не нашел. Несмотря на неудачу он был теперь спокоен. Когда знаешь, чего хочешь, обязательно найдешь.

 

Однако события последующих дней оторвали композитора от поисков. Он заболел, а потом из Петербурга посыпались известия одно другого печальнее. Врачи настоятельно советовали Александре Ильиничне и Тане переменить климат и выехать на юг. Из дому пришло письмо, в котором Лев Васильевич просил братьев присоединиться к ним. Не согласиться было нельзя, и теперь только ждали со дня на день телеграмму о сроке выезда.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Итак, с Римом было решено распроститься. Мысли с сюите сами собой отошли на задний план. А через несколько дней принесли письмо от Анатолия, в котором сообщалось, что заболел отец.

 

Петр Ильич решил ехать в Петербург. Он должен видеть отца и своим присутствием хоть немного облегчить страдания родных. Но он не успел. В ответ на телеграмму о намерении выехать в Петербург пришла депеша, извещавшая, что отец умер.

 

Что-то оборвалось в душе. Последние годы Петр Ильич нечасто видел отца. Но он очень любил своего милого старика. У Ильи Петровича был удивительно хороший, добрый характер, и именно отец благословил сына, когда тот решил бросить службу и целиком посвятить себя искусству. В Россию решено было пока не ехать.

 

 
12 января утром Петр Ильич получил письмо от французского дирижера Колонна. Тот писал, что 13 января в Париже впервые будет исполняться Четвертая симфония. Письмо одновременно обрадовало и расстроило Чайковского: Колонн сообщал ему уже ранее о своем намерении исполнить симфонию, а Петр Ильич, решив незамеченным приехать в Париж и втайне послушать свое произведение, ответил, что не сможет быть на концерте. И вот хитрость не удалась. Колонн, полагая, что Чайковский все равно не приедет, сообщил ему о концерте накануне. И композитор уже никак не успевал в Париж. Он, к своему большому огорчению, потерял одну из редких возможностей побывать инкогнито на концерте, в котором исполнялась его музыка.

 

- А может, это и к лучшему, - сказал Петр Ильич брату, задумчиво прохаживаясь по комнате. - Невелико ведь удовольствие присутствовать на провале своей вещи. А что-то подобное, наверное, произойдет.

 

- Почему же? Ты ведь так любишь эту симфонию и считаешь ее чуть ли не самой большой своей удачей?

 

- Это не имеет значения. Хочешь знать, как встретят мою симфонию?

 

- Любопытно, конечно. Ведь не часто встречаешь авторов пророков.

 

- Так вот слушай, - Петр Ильич остановился перед братом.

 

- Пожалуй, только Скерцо может понравиться французам. Первая же часть приведет в некоторый ужас. Они не любят больших сложностей. Вторую, может, и не возьмутся осуждать, но и выражать восторга не станут. Но вот чего определенно не перенесут, так это финал. Появление в нем "Березки" обязательно покажется плоским и пошлым. Серьезного сочинения, основанного на русской песне, они никак не могут себе представить. Нет привычки, что ли? Я слышал, как принимают во Франции "Камаринскую" Глинки - на лицах полное недоумение.

 

- Да, печальную ты картину нарисовал. Но вряд ли так будет. Помнишь, я тебе писал, как в Петербурге встретили твою симфонию? Фурор! - Это же Петербург! Единственное, на что я сейчас надеюсь, так это на то, что хоть искра симпатии к моей музыке западет в душу нескольким французам.

 

- Но все-таки ты полагаешь, что они примут в конце концов русскую песню в симфонии?

 

- Непременно. Сейчас этот скромный цветок России им кажется неуместным на сцене. Им подавай садовые розы. Да, и у нас на родине не очень-то жаловали Глинку некоторые высокопоставленные особы за его "мужицкие" песни.

 

- А если бы ты вставил в одну из симфоний итальянскую мелодию, что бы они сказали?

 

Петр Ильич, удивленный вопросом, остановился.

 

- Если бы речь шла об Италии, скажем, об итальянских впечатлениях, то я бы, не задумываясь, использовал народные песни. В них, как в зеркале, отражается все: природа, воздух страны, душа народа, его темперамент, страдания и радости. Так что может в таком случае быть лучше, чем народная песня? Вспомни фантазии Глинки - "Арагонскую хоту" и "Ночь в Мадриде". Они же основаны на народных испанских мелодиях! - А почему бы тебе такую же фантазию не написать об Италии, как Глинка об Испании?

 

- Такая мысль у меня уже была, сейчас она меня не радует: настроение пропало. Для такой сюиты нужно, чтобы и в душе была та же итальянская безоблачность и ясность. А что я могу написать, если гложет тоска и состояние духа далеко не идеальное. Однако что я обнаружил... - Петр Ильич подошел к столу. - Я хотел тебе показать, да позабыл. - Он взял сборник песен, полистал его и сел за рояль. Вот послушай. - И он заиграл.

 

- Это та самая венецианская песня, которую ты мне недавно показывал?

 

- Да. А это что? - И Петр Ильич заиграл другую мелодию.

 

- Что-то знакомое, но не припомню. Мелодия и аккомпанемент очень схожи.

 

- Это Лист. Симфоническая поэма "Тассо". И знаешь, в чем смысл эпизода, в который входит эта мелодия? Оплакивание Тассо.

 

Помолчав, Петр Ильич задумчиво проговорил:

 

- Какое странное совпадение...

 

- Что за совпадение?

 

- Не могу тебе пока объяснить. Но песня все эти дни не выходит у меня из головы. Понимаешь, оплакивание!

 

- Так вот что...

 

- Не торопитесь... - словно боясь что-то спугнуть, перебил брата Петр Ильич. Эта мелодия действительно стала для меня в эти дни каким-то реквиемом, где бы ни был звучит в ушах, разрастаясь в какие-то грандиозные хоры.

 

Он замолчал, уставясь невидящим взглядом в клавиатуру и сложив руки на коленях...

 

С нетерпением ждал Чайковский известий из Парижа. И вот пришла телеграмма: «Симфония очень хорошо принята, большой успех имели Анданте и в особенности Скерцо. Счастлив сообщить Вам эту хорошую весть. Напишу завтра.» Колонн.

 

В деталях ты близок к истине, но в целом ошибся, - сказал Модест Ильич, прочитав телеграмму.

 

- Думаю, что нет. Если умерить тон всех, этих слов, тогда и целое и частности предстанут в истинном свете. Колонн добрый, деликатный человек, он, конечно, преувеличил успех. Написал не так, как было, а как ему хотелось, чтобы было. Ты видишь, о первой и четвертой частях не пишет ни слова. Думаешь, случайно?

 

Модест Ильич пожал плечами.

 

Вскоре пришло письмо. В нем были примерно те же выражения, что и в телеграмме. В конце сообщалось о намерении Колонна повторить в одном из последних концертов сезона две средние части симфонии.

 

- Ну как? - спросил Петр Ильич. - Будет повторять симфонию без двух главных частей - первой и финала. Можно это назвать успехом? Ты прав, сдался младший брат.

 

Вскоре дошли до Рима и парижские газеты. "Музыкальная газета", в частности, сообщала, что первая часть и финал "были приняты ледяным образом" и публика восторженно встретила только Скерцо и отчасти Анданте. "Первая часть, - писал рецензент, начинается красивой фразой медных инструментов, но она теряется потом в вымученной разработке, среди ритмов, прерываемых беспрестрастно синкопами, которые утомляют, не интересуя". Финал же "поражает у композитора столь передовыми тенденциями своим итальянским пошибом. Он шумен, не будучи блестящ, более заносчив, чем изящен, его горячность более искусственная, чем настоящая".

 

- Вот видишь, оказывается, я ещё и итальянский пошиб ввел в симфонию, - с удивлением сказал Чайковский. А если я что-нибудь напишу на итальянские темы, совсем заклюют.

 

- Все равно ты от своего не отступишь. Ты ведь у нас, как утес, непреклонный.

 

- И утесам не безразличны удары жизни, с грустью сказал Петр Ильич. - Помнишь как у Лермонтова сказано: "Но остался влажный след в морщине старого утеса..."

 

Венецианская мелодия не давала покоя Чайковскому все последующие дни. Он сжился с ней, как человек сживается с грустными мыслями. А однажды, гуляя по Риму, композитор опять встретился с уличным певцом, от которого записал песню. Они разговорились как старые знакомые, а потом Петр Ильич попросил еще раз спеть запомнившуюся песню.

 

"Нет, положительно нельзя оставить без внимания эти две прелестные темы, - думал композитор, направляясь к отелю. - Они словно рождены друг для друга, как два совершенно разных по характеру человека, которые только от одного этого чувствуют друг к другу необыкновенное влечение. Как приятно будет работать с этими мелодиями, если использовать их, скажем, в свободной фантазии. Да-да, именно в фантазии, а не в сюите, потому что сюита более холодна и спокойна по своей сути. Их же хочется сталкивать, противопоставлять и соединять, как это происходит в одном человеческом сердце, где уживаются горе и радость, где борются противоречивые желания".

 

Зайдя в свой номер, Чайковский подошел к роялю и стал играть мелодии, перебивая одну другой, радуясь их красоте и контрасту. Да, это будет что-нибудь вроде испанской фантазии Глинки. Значит, впечатления об Италии? Конечно. Но не только это. Что-то большее просится из души. Может, это своеобразная реакция на последние дни, проведенные в тревоге и печали? Так или иначе, а есть желание поработать с этими итальянскими песнями. И нужно спешить искать новые мелодии, пока есть душевный заряд. Эти мелодии должны будут еще более оттенить своеобразие найденных двух песен, которые станут главными темами фантазии.

 

Ночью Чайковский спал плохо Сказывалось потрясение последних дней. Утром зашел Модест.

 

- Сегодня карнавал, Петя. Ты не забыл?

 

Старший брат поморщился.

 

- Совсем запамятовал, что хотел снять на Корсо балкон. Придется сейчас идти искать. Лично меня сегодня эта перспектива наблюдать за чужим весельем мало радует. Но вижу, для тебя это настоящий праздник. Потом и Кондратьев хотел к нам присоединиться. Он ведь специально из-за карнавала приехал в Рим. Сейчас прямо и отправлюсь.

 

- Но, может, тебе поработать надо? Тогда я сам пойду.

 

- Нет-нет, плохой из меня сегодня работник. Чувствую себя неважно. Пойду прогуляюсь.

 

Традиционный карнавал в Риме это такое событие, мимо которого пройти нельзя. Весь город последние дни только и был занят разговорами о нем. Римляне самым серьезным образом готовились к тому, чтобы хорошенько посмеяться, повеселиться и подурачиться. На стены домов наклеивали афиши, выпущенные специальным комитетом, они подробно описывали программу карнавала. Особое место уделялось событиям, которые будут происходить на Корсо. Что представляет собой эта улица? Длинная, по довольно узкая; не шире Кузнецкого моста в Москве. Вдоль нее стоят высокие дома, отчего она кажется еще уже. Улица по случаю карнавала посыпана песком.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Посмотрев на пёстро украшенные балконы, Петр Ильич наугад зашел в один из подъездов. Поднявшись на второй этаж и прикинув, какая из квартир выходит на балкон на улицу, он повернул рычажок звонка. Дверь открыл хозяин, солидный на вид мужчина средних лет, одетый в черную жилетку и белую накрахмаленную рубашку.

 

- Вы относительно балкона?

 

- Да, если вы сдаете.

 

Простите, но мы обычно не делаем этого. - Хозяин замолчал, пристально оглядев пришельца, и вдруг, всплеснул руками, воскликнул:

 

- Уж не маэстро ли Чайковский?

 

Петр Ильич удивился и не успел сказать слова, как хозяин, широко улыбнувшись, растворил двери:

 

- Заходите, пожалуйста, окажите честь. Такому гостю мы всегда рады!

 

- Простите, но откуда вы меня знаете? - спросил Петр Ильич, пройдя в переднюю.

 

- Я музыкант, - несколько торжественно заявил хозяин. - Не знать маэстро Чайковского для музыканта непростительно.

 

- Благодарю вас.

 

Довольный хозяин пригласил Чайковского в комнату. Через нее они вышли на балкон.

 

- Надеюсь, вам понравиться здесь. Видите, какое хорошее обозрение?

 

- Да, здесь очень неплохо, - сказал Чайковский, - но я не один.

 

- О, не беспокойтесь, здесь много места.

 

Балкон был действительно довольно длинный и просторный.

 

Сколько с меня? - спросил композитор, решив сразу договориться об оплате.

 

. - Что вы! - замахал руками хозяин. - Ничего не надо. Мы будем рады русским гостям.

 

- Нет, - мягко возразил Чайковский, - мы вам причиним столько беспокойства за несколько дней.

 

- Абсолютно ничего не надо, настаивал хозяин.

 

В таком случае мы просто не сможем воспользоваться вашими услугами, - Петр Ильич повернулся к двери.

 

- Ну если уж вы так хотите... - сдался обескураженный хозяин, - тогда извольте... Да, кстати, с Листом вы виделись? Ведь он сейчас в Риме.

 

- Нет.

 

- Вы обязательно должны побывать у него.

 

- Зачем?

 

- Как зачем? Большие музыканты должны встречаться друг с другом. Вы знаете, что он сказал о вас этим летом на фестивале в Висбадене?

 

Когда виолончелист Фитценгаген исполнил ваши Вариации на тему рококо, он сказал: "Ну вот это, наконец, опять музыка!" А потом взял у Фитценгагена клавир вашего "Евгения Онегина", чтобы сделать фантазию на ваши темы.

 

Петр Ильич улыбнулся:

 

- Я знаю об этом.

 

- Неужели и после этого вы не пойдете к Листу?

 

- И после этого не пойду.

 

- О, эта ваша скромность! Она так же велика, как и ваша музыка!

 

Они распрощались.

 

К приходу Петра Ильича в гостинице появился Николай Дмитриевич Кондратьев - старинный друг Чайковского. В его имении «Низы” композитор не раз гостил во время летних отпусков. Кондратьев, плотный мужчина с открытым русским лицом, высоким лбом, производил впечатление человека спокойного и рассудительного. Таким он и был.

 

Все вместе направились в город. Народу на улицах прибавилось. Путники оказались на площади Народной, откуда начинается Корсо. Площадь красива, с большим обелиском и фонтаном посредине. По краям устроены места для зрителей. Пестрят ряды продавцов карнавальных атрибутов. Торгуют в основном женщины. Перед ними стоят громадные корзины, в которых насыпаны горы белых шариков - кориандолей. Размером шарики с горошину и сделаны из смеси муки и извести. Это главное оружие карнавала.

 

- Нам тоже надо обзавестись шариками, чтобы быть во всеоружии, сказал Модест Ильич.

 

- А куда мы их денем? - спросил Петр Ильич. - Смотри, с них мука сыплется.

 

- Для этого у продавцов есть специальные сумки, - подсказал Кондратьев.

 

- Пожалуйста, покупайте, - оживилась толстая торговка.

 

Наденьте их через плечо и сыпьте кориандоли.

 

Модест Ильич моментально надел сумку и наполнил ее. Продавщица предложила еще несколько предметов, совершенно необходимых, по ее мнению, для карнавала: проволочные сетки для защиты лица от шариков, палки с жестяными воронками на конце, чтобы добрасывать кориандоли до балконов, и так называемые «стрелы любви» - шарики, обернутые в цветную бумагу и имеющие длинный хвост из бумажных лент. Но от этих атрибутов отказались, решив, что бросаться шариками занятие легкомысленное.

 

Теперь на Корсо. Не успели Петр Ильич и его спутники выйти на мостовую, как тотчас были атакованы сверху градом шариков. Удары по лицу оказались очень чувствительны, а платье в один момент было перепачкано мукой. «Правда, сетки пригодились бы», - подумал Петр Ильич.

 

Гостей встретил радушный хозяин и провел их на балкон, который уже был украшен яркими тканями, а над головой был натянут белый тент. Усевшись поудобнее, «русская колония в Риме», как тут же окрестил всю компанию Кондратьев, принялся наблюдать за карнавалом.

 

А события на Корсо уже начали стремительно разворачиваться. Завязалась усиленная перестрелка шариками. Главными воюющими сторонами оказались балконы и тротуары. Особенно страдали зазевавшиеся прохожие. На них сверху опрокидывали целые ведра шариков, окатывая с головы до ног мучной пылью.

 

Вступил в перестрелку и Модест. Он расходовал свои запасы бережно и вел прицельный огонь. Улица тоже не дремала, и вскоре балкон получил свою порцию шариков и мучной пыли.

 

- А может, не будем кидаться? - взмолился Кондратьев, чья широкая малоподвижная фигура оказалась хорошей мишенью: ему то и дело приходилось отряхиваться.

 

- И в самом деле, - поддержал Кондратьева Петр Ильич,

 

- Модест, ты как маленький.

 

- Вы думаете, они перестанут нас обстреливать, если я прекращу? - весело возразил Модест Ильич. - И не надейтесь. И с этими словами он, изловчившись, бросил горсть шариков в очередную жертву.

 

Между прохожими вертятся стайки мальчишек. Они собирают разбросанные на тротуарах и мостовой шарики и усиленно атакуют ими друг друга, делают налеты на балконы и ложи, устроенные в витринах магазинов и лавок.

 

Несмотря на непрекращающийся дождь кориандолей, народ на Корсо все прибывает. И вот уже по улице движется сплошная толпа. Одежда людей пестры и ярки, много красок.

 

Неожиданно раздались пушечные выстрелы, и сейчас же повсюду запели сигнальные рожки.

 

- Что это значит? спросил Кондратьев.

 

- Сейчас начнется состязание лошадей, - ответил Модест Ильич, досконально изучивший порядок карнавала. - Вот для этого улицу и посыпали песком, чтобы лошади не скользили по булыжнику.

 

Действительно, улица быстро пустеет. Повозки сворачивают в переулки, а прохожие жмутся к стенам домов. На несколько минут все замирает. Вдали, со стороны Народной площади, слышатся шум, топот и ржание. Все это приближается, и зрители видят бешено мчащихся по улице невзнузданных и неоседланных лошадей. Всадников на них нет. На спинах животных прикреплены какие-то звенящие погремушки, которые путают и колют лошадей, заставляя их ускорять бег. Зрелище напряженное и захватывающее, хотя и связанное с определенным риском для людей, стоящих на тротуаре.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Лошади пролетают Корсо и выскакивают на площадь Венеции. Здесь их ловят огромными простынями, которые протянуты в три ряда. Тут же животных заарканивают. Лошадей этих все знают, потому что приметы их печатаются в газетах и на афишах. Хозяева лошадей-победителей получают призы.

 

Вечером веселье продолжается в театрах, концертных залах и на площадях, где устраиваются представления, маскарады, танцы. Маски можно встретить везде и на улице, и в театре, и в кафе. Еще с утра в сотнях лавок шла бойкая раздача маскарадных костюмов и украшений - почти за бесценок народ брал напрокат маскарадные атрибуты. Детей наряжали тут же, взрослые переодевались за ширмами или уносили костюмы домой.

 

Каждый вечер в каком-нибудь из концертных залов или театров заседает карнавальный комитет. Выбирают лучшие маски. Многие приходят с детьми. Вот чинно движется целое семейство: отец, мать и три дочки одиннадцати - тринадцати лет. Родители без масок, в обычных костюмах, а дочери одеты очень нарядно - одна в костюме испанки, вторая нарядилась садовницей, а третья надела розовое домино - длинный тонкий плащ с капюшоном. А вот семилетний мальчуган, одетый полковым барабанщиком тамбур-мажором. Отец поставил его на высокий помост, и мальчишка весело размахивает палочкой в такт музыке. Комитет присудил юному музыканту особый приз.

 

Насмотревшись на маски, Петр Ильич и его спутники стали выбираться из карнавальной толчеи. Сделать это было непросто, народу в зале набилось столько, что передвигаться можно было лишь следуя шаг за шагом вместе с толпой.

 

Когда вернулись в гостиницу, Петру Ильичу вручили письмо от Анатолия из Петербурга. Чайковский нетерпеливо вскрыл конверт. Сразу же его вновь захлестнула волна скорби: Анатолий сообщал подробности болезни и смерти отца. Притупившаяся было боль нахлынула почти с прежней силой…

 

В комнату вошел Модест.

 

- Ну и денек сегодня выдался, столько впечатлений! Не правда ли, веселое зрелище?

 

- Мне оно не очень понравилось, слишком уж дикое беснование. А может быть, просто неподходящее сейчас расположение духа…

 

- Что пишет Толя? Как дела дома?

 

- Возьми, почитай... Рассказывает подробности об отце.

 

Петр Ильич протянул письмо.

 

Модест взял его и с тревогой взглянул в усталое и осунувшееся лицо брата.

 

- Ложись-ка отдохни. А я пойду к себе, почитаю, спокойной ночи!

 

- Спокойной ночи!

 

Модест ушел. Петр Ильич почувствовал, что уснуть сейчас не сможет. Он взял стул и подсел к раскрытому окну.

 

Стоял тихий теплый вечер... Снизу до слуха Чайковского долетел мягкий звук трубы. "Старый знакомый, военно- кавалерийский... Отбой играют", невольно улыбнулся Петр Ильич. Труба допела. Последний долгий звук раздался в воздухе, и наступила полная тишина...

 

Из окна весь Рим как на ладони.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Зачем он здесь, русский человек? Почему не в России, не среди своих? Какая сила заставляет его бродить по белу свету? Как бы ни была прекрасна и роскошна чужая природа, но просто русский пейзаж: лес, степь, речка, деревня в тысячу раз больше радуют сердце. Чайковский вдруг ясно ощутил, что родина - это не общее понятие, а живое, бесконечно близкое, любимое существо, без которого очень тяжело и ради которого живешь. Можно какое-то время быть за границей, спокойно сознавая, что неразрывна твоя связь с
 
родиной, но долго - нельзя. А когда из дома приходят печальные вести, есть только одно спасительное средство - музыка. Надо работать. Переплавляя в музыку свои думы, освобождаешься от них. Не эту ли роль в какой-то мере должна выполнить сейчас задуманная фантазия?

 

Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Однако что-то странное с ней происходит. Была оркестровая пьеса, но она, еще не родившись, дала начало сюите, а та распалась, уступив место фантазии, словно замершей на перепутье. Самое удивительное, все эти превращения происходят всего лишь с двумя мелодиями, словно день ото дня выявляется заложенный в них какой-то глубокий смысл. Каждый день приносит массу впечатлений, и хочется снова и снова возвращаться к задуманному. Вот сейчас, например, стало совершенно ясно, что без привнесения в фантазию карнавальных ощущений, без их музыкального воплощения не обойтись, уж очень все это необычно, стихийно, первозданно. А может, сделать карнавал темой фантазии? Нет, не стоит. Не ново. Берлиоз написал именно такую вещь увертюру "Римский карнавал".

 

... Утром следующего дня Петр Ильич обнаружил, что печальная песня лодочников резко выделяется в произведении, и контраст ее с беззаботной уличной песенкой совсем не выглядит простым сопоставлением разнохарактерных мелодий. Однако и отказаться от нее нет сил. Тогда пропадет внутренняя потребность работать над этим сочинением. Значит, нужно чем-то уравновесить многозначительную горестность темы... И уж, конечно, открывать фантазию такой мелодией нельзя. Это насторожит слушателей. Будут искать затаенную мысль автора, какой-то сюжет. А его-то вроде и не предвидится. Начинать с уличной песни тоже не хочется. Как же быть? С чего начать?

 

Выход пришел неожиданно. А что, если написать торжественное, даже парадное начало? И Петру Ильичу вспомнился тот самый военный сигнал, который каждый вечер доносился со двора. Вот так находка! Мешал, мешал и вот, на тебе, пригодился!

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Итак, фантазию откроют фанфары. После них прозвучит мелодия венецианских гондольеров. И снова фанфары, еще торжественнее и звонче. Хорошо. Окружив печальную тему, фанфары как бы нейтрализуют ее. Но мотив скорби еще не побежден. Он появляется снова. Мало помогает и вмешательство уличной песни, которая на время отдаляет еще один третий приход печальной мелодии. Как же побороть ее? Петр Ильич с огорчением подумал, что фантазия пошла совсем не по тому пути, который намечался. Композитор вдруг стал не властен над ней. Произведение, словно живое существо, жило само по себе, и можно было лишь угадывать, куда направится его движение...

 

Вечером всей компанией пошли на площадь Навона. Уже повсюду зажглись огни. Неширокая, но довольно длинная площадь была украшена гирляндами из цветов. Особенно эффектно выглядели фонтаны большой "Фонтан рек" и два поменьше по краям. Вся площадь сверкала и переливалась на фоне темнеющего неба и первых загорающихся звезд.

 

По случаю карнавала площадь обнесли забором. Вдоль него выстроились лавки, наполненные всякой всячиной: различной посудой, съестными припасами и даже живой птицей: утками, гусями, индейками. Все содержимое лавок разыгрывалось в лотерею. За несколько копеек вы можете приобрести деревянную узенькую дощечку, на которой написан номер. Когда продана очередная серия дощечек, крутят специальное колесо и вынимают билетики с номерками. Тот, у кого совпадают номера, получает приз.

 

По настоянию Модеста, купившего несколько дощечек, Петр Ильич и Кондратьев тоже включилось в лотерею и с азартом стали проталкиваться к тому месту, где крутился барабан с билетиками.

 

Повезло Петру Ильичу - он выиграл банку чудесных маленьких маринованных огурчиков пиккулей. Чайковский со смущением получил свой выигрыш из рук веселого длинного итальянца, одетого в белый клоунский балахон. Восторгу Модеста не было границ:

 

- Говорил тебе, давай сыграем? А ты неудобно, неудобно. Давай банку, а то уронишь или где-нибудь по рассеянности оставишь. И он отобрал приз у брата.

 

Незаметно толпа оттеснила Петра Ильича, и он остался один. Поблизости, у края площади играл военный оркестр. Чайковский протиснулся поближе к нему и увидел танцующие пары. Танцевал преимущественно простой люд. Композитора удивило какое-то особое, серьезное выражение лиц у людей - как будто они не танцевали, а делали важное дело. Ни разговоров, ни улыбок. И только когда музыка обрывалась, они вдруг обретали язык, начинали смеяться, оживленно разговаривать. Может, это происходило оттого, что танцевали не народные танцы, а не очень привычные "светские" вальсы и польки, и танцующим не хотелось ударить в грязь лицом. Правда, желающих потанцевать под оркестр оказалось немало, и в ритме вальса кружились не только мужчины с женщинами, но также и мужские пары. Неловко обхватив друг друга, танцевали солдаты...

 

Постояв около оркестра, Петр Ильич двинулся к другому концу площади. Звуки музыки постепенно отдалялись, и слышнее становился гул толпы, смех, крики. Усилился шум центрального фонтана, к которому композитор подошел уже близко.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Чайковский невольно залюбовался необычным зрелищем. Посреди бассейна возвышались скалы, на которых стоял высокий обелиск. По четырем сторонам скал разместились громадные полулежащие фигуры, изображающие реки: Дунай, Нил, Ганг и Рио-де Лаплату. Наверху обелиска сверкает электрическое солнце, весь фонтан в бенгальских огнях, каскады воды окрашиваются то красными, то синими, то зелеными цветами.

 

Чайковский двинулся дальше от фонтана, продолжая прислушиваться к оркестру, но звук становился все тише. И вдруг Петр Ильич услышал новую мелодию. Мелодия доносилась с противоположной стороны площади, оттуда, куда он шел. Композитор замер на месте. Он понял, что пересек границу слышимости первого оркестра и попал во владения второго. Получился интересный эффект резкая перемена музыки произошла на тихой звучности. Как велика, оказывается, площадь! И как прекрасно создала музыка это слуховое ощущение большого пространства, воздуха.

 

А что, если использовать в фантазии такой же эффект? В самом деле, каким свежим контрастом могут прозвучать два, скажем, маршевых отрывка, когда один прямо на полуслове и на самой тихой звучности будет сменен другим, постепенно усиливающимся, как бы приближающимся. И фантазия словно заполнится воздухом площади, массой народа. Возможно, этим и будет побеждено наконец скорбное начало венецианской мелодии.

 

Задумавшись, Чайковский стоял у фонтана. Репертуар оркестров уже перестал интересовать его - это были все те же популярные марши, вальсы, польки. Но зато здесь, у фонтана, Петр Ильич вбирал необычные музыкальные впечатления. В какие-то магические созвучия сливались нестройный шум толпы, мелодичный и живой говор итальянцев, плеск струй фонтана и далекая музыка оркестра. На мгновение Чайковский почувствовал, что ему необыкновенно хорошо здесь среди этих веселящихся людей. Он стал сейчас как бы частью толпы. Не нужно ни о чем думать, отдавайся весь радости, созерцай красоту, вдыхай свежесть воздуха, пропитанного тончайшей водяной пылью. Как будто нет никаких забот и тревог.

 

Какое все-таки это спасительное средство избавиться от тягостных дум побродить иногда в толпе, полюбоваться народными представлениями! Какая большая целительная сила заключена в народе! Конечно, у каждого из этих людей есть свои заботы, неприятности, даже печали. Но, собравшись вместе, люди умеют забыть все и отдаться веселью со всей широтой и щедростью души. И этот неистребимо сильный дух живет, очевидно, в каждом народе. Он действует на любую личность.

 

Чайковского вдруг осенила неожиданная мысль. Уж не потому ли в финалы трех из четырех написанных им симфоний он ввел народные мелодии, что по назначению своему финалы эти должны были обладать устойчивым жизнерадостным настроением? В Первой симфонии это была песня "Я посею ли млада-младенька", во Второй - "Та внадився журавель", и в Четвертой - "Во поле береза стояла". И как удивительно совпадают мысли и чувства, переживаемые им сейчас, с теми, что вложены в программу финала Четвертой симфонии. Нет, он не забыл ни слова из той, единственный раз в жизни написанной подробной программы своего симфонического произведения: "Если ты в самом себе не находишь мотивов для радости, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваясь безраздельно радостным чувствам. Картина праздничного народного веселья... Пеняй на себя и не говори, что все на свете грустно. Есть простые, но сильные радости. Веселись чужим весельем. Жить все-таки можно".

 

Но что самое поразительное эти мысли и чувства пришли в минуты созерцания народного веселья в чужой стране. Простые и сильные радости чужого народа тоже целительны. Так поклонись и этому народу он тоже велик и вечен, как и твой. Пойми его прекрасную душу, и ты полюбишь его. Как неподделен народ и в своей радости и в своей печали! Потому так волнуют и его песни. Потому так тесно вплелась в твое горе, словно глубокое сочувствие, чужая мелодия и вместе с тобой оплакивала твою тяжелую потерю. И не потому ли как глубокая внутренняя потребность сочиняется эта фантазия на народные итальянские мелодии, что чувства, заключенные в них, так понятны, близки, общечеловечны. Да, именно общечеловечны, не теряя своего национального характера.

 

Так, значит, он, по существу, разрабатывает в фантазии ту же тему, что и в Четвертой симфонии, но только еще в более общем виде, в общечеловеческом смысле. Он идет дальше.

 

На другой день Петру Ильичу немало пришлось потрудиться, чтобы найти контрастные маршевые темы и создать звуковой эффект, подобный тому, который он подслушал на площади Навона. Увлекшись поиском этих звучаний, Чайковский мысленно перенесся туда, и опять им овладело удивительное чувство приобщения к людской радости. Мелодия второго марша вдруг распелась в нем, как пелись лучшие его мелодии широко, страстно...

 

Он не прервал этот распев, пока не перелилось в музыку до конца то самое настроение, которое пережил он во время вчерашнего празднества. Теперь можно было спокойно завершить весь эпизод, постепенно отдаляя и гася звуки марша. Так, кажется, окончательно будет развеяна печаль, которой проникнута венецианская мелодия, столь неожиданно повернувшая всю работу над произведением. Вот оно желанное равновесие настроений!

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Однако едва Петр Ильич начал обдумывать дальнейшее движение фантазии, как опять с какой-то непостижимой силой зазвучала тема печали. Когда же это кончится? Конечно, он мог бы сейчас отстранить настойчивую мелодию. Но разве это не было бы насилием? Видимо, значение, и глубина драмы, которую он невольно построил на столкновении противоречивых тем, еще не исчерпаны. Равновесие настроений. Кажущееся. Сочинение не закончено, конфликт не разрешен...

 

 
Бросив эскизы, так как работа застопорилась, Петр Ильич отправился на прогулку по Риму. Неожиданно потянуло еще раз взглянуть на "Моисея” Микеланджело.

 

...В церкви было сумрачно и пусто. А вот и беломраморный "Моисей". Петр Ильич долго вглядывался в статую. И ему вдруг стало жутко. Моисей ожил. Вот сейчас, через мгновение он встанет и скажет слово, от которого задрожит толпа и упадет на колени. Все в этой фигуре выражает силу и волю. Никакого позирования, ни одной лишней детали. Вот уж действительно форма точно выразила мысль гениального художника. Добиваться бы всегда такой же цельности и ясности в своих сочинениях, чтоб не было ни одной лишней ноты. Отчего же не всегда так бывает? Наверное, не совсем ясно порой представляешь, чего хочешь.

 

Кажется, фантазии в этом смысле должно повезти. Замысел довольно точно определился. Финал будет светлым, радостным. Вчера у фонтана показалось, что это будет не только чисто музыкальный, но и естественный, глубоко личный выход из столкновения настроений радости и печали, этих вечных спутников человеческой жизни. Но, однако, нет темы для финала. И это беспокоит. Ведь пока мысль не воплотилась в соответствующий музыкальный образ, ее еще нельзя считать до конца найденной. Так, очевидно, было и при создании этой статуи Микеланджело. Как бы скульптор ни представлял себе ясно библейский сюжет, в котором отведена большая роль Моисею, как бы ни воображал себе облик этого старца, только в самом еще не отёсаном камне, в громадной глыбе мрамора художник должен был искать и найти окончательное выражение своей мысли. И вот сейчас эта мысль видна во всем облике могучей фигуры в ее целеустремленном движении, в этом изумительном повороте головы, в напружинившихся мышцах.

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Петр Ильич с трудом оторвал взгляд от каменного изваяния. Пора идти. Когда пошел к выходу, оглянулся. Ему показалось, что мраморный пророк повернул голову вслед за ним и смотрел вопрошающе.

 

Яркий солнечный свет и тепло приятно охватили Чайковского после сумрака и холода церкви. Звуки улицы, пришедшие на смену мрачной тишине, тоже были радостны и упоительны. Петр Ильич направился на Корсо.

 

Он смутно ощущал, что приближаются решающие события в его работе над фантазией. Как же все-таки передать победную радость жизни, проявляющуюся в народном празднике? Где развязка драмы, какими окончательно станут пропорции произведения? Эти мысли неотступно преследовали композитора. Расстался он с ними только, когда вновь вышел на запруженные народом улицы, где продолжали разворачиваться карнавальные события.

 

...На балконе Чайковского ждала большая компания по главе с хозяином, который вдруг изъявил желание побыть среди своих гостей. Но вскоре все объяснилось.

 

- Что нового нас ждет сегодня? - спросил Петр Ильич, поудобнее усаживаясь на стуле с высокой спинкой.

 

Модест с веселыми искрами в глазах сообщает:

 

- Сегодня, господа, вашему почтенному виду и приветливым лицам ничего не грозит. Больше того, сегодня можно мечтать быть обстрелянным, ибо бросать будут только конфетти и цветы. Кориандоли отходят в область предании, по крайней мере до карнавала в будущем году.

 

Петр Ильич смеется.

 

- Боюсь, что наше мужское общество очень быстро останется без цветов. Потому что ты, Модест, сразу развеешь свой богатый букет на прелестных итальянок. Они же вряд ли будут баловать тебя своим вниманием.

 

- Это почему же?

 

- Балкон высоковат.

 

Все смеются.

 

Корсо сегодня не узнать. Куда исчезла настороженность прохожих, которая проявлялась в первые дни карнавала, когда в воздухе висела мучная пыль от кориандолей?
 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Сейчас улица до пределов полна людьми. Посреди мостовой, словно лодки в море, проплывают в толпе экипажи, которых прежде почти не было видно. В них чинно восседают целые семьи. Многие повозки имеют маскарадное убранство. По улице то и дело проезжают маскарадные колесницы. Здесь театральные персонажи - Маргарита и Мефистофель, Арлекины и Коломбины. Другие колесницы изображают странствующие балаганы. Вот толпа с криками и смехом освобождает путь новой процессии. Несут земной шар и огромную подзорную трубу. В нее будут наблюдать комету, которая должна возвестить о наступлении "конца света".

 

Невдалеке над толпой возвышается фигура римского триумфатора в тоге. Его колесницу тащат четыре человека в картонных масках, изображающих лошадиные головы. Вот проехала четверка лошадей, запряженных цугом. На двух лошадях сидят паяцы. Они правят экипажем, в котором расположились иностранцы. Перед ними корзины с цветами. Цветы веером летят в толпу. Еще экипаж. Мужчины и женщины одеты в ярко-желтые костюмы и тирольские шляпы с зеленой отделкой.

 

В толпе снуют белые, красные, розовые маски, исчезают и вновь появляются яркими пятнами. В некоторых колясках все одеты только в костюмы определенного цвета в одной царит черный и красный цвет, в другой оделись в белые платья и на голове розовые шляпы. Вот эти пять девушек нарядились в белое домино, а те четверо в розовое.

 

Толпа толкается, смеется, шумит. Кто-то озорной хлопнул соседа по шляпе: "Передавай дальше!" Тот стукнул другого, и пошло по цепочке. Смеются, отворачиваются, пробираются в гущу...

 

 
Журнал Музыкант-Классик предлагает рассказ из истории музыки Геннадия Пожидаева ЧАЙКОВСКИЙ В РИМЕ Цветы, кругом цветы, море цветов! Они в гривах и сбруях лошадей, в повозках, на балконах, в корзинах бесчисленных продавщиц, в руках, в петлицах костюмов мужчин, в волосах женщин. Перестрелка цветами между балконами и улицей не прекращается ни на минутку. В воздухе сплошной цветочный дождь. И над всем стоит неумолчный гомон толпы.

 

Петр Ильич с удовольствием наблюдает красочную картину. На душе спокойно и ясно, все наболевшее ушло куда-то далеко. ...Она появилась неожиданно и непонятно откуда новая неизвестная мелодия. Словно искоркой-звездочкой засветилась в сознании. Закружилась в необъяснимом хороводе, постепенно разгораясь, разрастаясь. Что это? Как будто воздух наэлектризовался энергией людского движения, звуковыми колебаниями тысяч голосов, и все это словно само собой преобразовалось в ритм и мелодию огненного танца. Быстрый, игривый мотив, словно ветер, срывающий пену с гребнями волн, легко смял, подхватил и вобрал в себя кипение толпы. Он птицей взмыл вверх и закружился в невероятном вихре...

 

Петр Ильич поспешно достал карандаш и записную книжку: вот та самая мелодия, приближение которой лишь смутно предчувствовалось. Но что это за танец? Тарантелла? Ну, конечно. Кажется, только сейчас ему удалось понять самую суть этого танца: он зародился когда-то давным-давно в водовороте большого скопления людей, охваченных единым, беззаветно веселым настроением. Да, это как раз то, что нужно для сочинения.

 

 
5 февраля 1880 года. С такой жаждой, как сегодня, Петр Ильич давно не работал. Не терпелось скорее окунуться в этот мир найденных им и тесно сплетенных между собой мелодией.

 

... Итак, начало - кавалерийский сигнал. Призывно, широко звучит фанфара. Звук ее разносится далеко. Однако сигнал коротковат для вступления, надо придать ему больше торжественности. Ведь театральный занавес открывается медленно. А задуманная фантазия - это что-то вроде представления. И пусть, пока раздвигается невидимый занавес, звучат фанфары и их последнюю фразу подхватит весь оркестр, усилит, расширит.

 

... Сцена открыта. Тишина. Полумрак. Раздаются отрывистые, глухие аккорды духовых инструментов, похожие на удары. Вслед за ними из тишины выплывает печальная мелодия - как будто человек на сцене читает патетический скорбный монолог. Мелодия задумчива, глубока, но потом словно что-то нарушает ее дыхание она становится порывистой и решительной.

 

... На высшей точке ее развития вдруг врывается фанфарный сигнал. Звучит он более мощно, чем в первый раз. Что это значит? Может быть, это не просто занавес, открывающий сцену, а какая-то непоколебимая, не зависящая от человека сила? Будто сама природа, сияющее в зените солнце, освещающее одинаково ослепительным светом все: и поле боя, и праздник.

 

Да, фанфары вступления это торжественный и ликующий день!

 

И вновь возвращается скорбная мелодия. Человек выходит на улицу. Он печален и задумчив, погружен в свои мысли, не замечает происходящего вокруг него. Но вот в его сознание проникают звуки внешнего мира. Вслед за робкими, словно крадущимися "шагами" виолончели и контрабасов появляется прозрачная и нежная мелодия. Ее запевают гобои, и мелодия звучит будто в легкой дымке. Потом весь оркестр подхватывает простой, бесхитростный мотив. Он приобретает веселые и радостные краски, весь расцвечивается и сияет.

 

О, эта беззаботная, улыбающаяся, залитая солнцем улица! Богатая разноголосицей, пестрыми одеждами людей, яркими витринами магазинов, густой зеленью деревьев, прохладой фонтанов, она обладает способностью хоть ненадолго отвлечь от самых мрачных мыслей, в ней бьется пульс жизни множества людей.

 

И когда человек, невольно вобрав в себя звуки и краски улицы, тем не менее вновь возвращается к своим мыслям, она неожиданно преподносит ему сюрприз. Мощно звучат аккорды, предваряющие тему печали, но так и не могут вызвать ее. Ритм их вдруг меняется и превращается в призывную "барабанную" дробь струнных. Вслед за тем флейты и скрипки запевают задорный марш...

 

Человек попал на большую площадь. Масса народу. Играет военный оркестр. Голоса инструментов, словно птицы, разлетают в разные концы площади и возвращаются многократным эхом, отголосками, перебивающими друг друга.

 

Человек стремительно идет сквозь толпу на другую сторону площади, подальше от этого шума и музыки. Но только перешел за середину площади, как с другого конца встречает его новый оркестр. Тоже маршеобразная, но иного характера мелодия мягкая и певучая. Сначала она очень тиха. Но вот все ближе, все слышнее становится упругая поступь марша...

 

Человек остановился, попав на это удивительное перепутье звуков, невольно заслушался. Застигнутый врасплох, он на мгновенье забыл, куда и зачем шел. Что-то дрогнуло в его душе. Неужели в жизни еще возможна радость? Нет, нет, она не вернется. Это сон. И человек спешит вырваться из плена площади... Звуки музыки отдаляются, постепенно затихают. Тоска и отчаяние вновь охватывают его с прежней силой. Звучит скорбный мотив. Все подчинено печали...

 

Но вот на одной из улиц он попадает в самый разгар народного праздника. Вспыхивает тарантелла. Многое люди придумали для выражения своей радости: и яркие живописные полотна, и звонкие стихи, и веселые песни. Но вершина радости танец. Нельзя остаться равнодушным к этому удивительнейшему проявлению светлых человеческих чувств, к этой удали духа, необъяснимой, почти гипнотической силе, охватывающей людей, заставляющей забыть себя...

 

Человек невольно замер на месте, захваченный картиной праздника. На лице его дрогнула улыбка. Робкая и неуверенная, словно человек разучился улыбаться. Веселье сотен людей вовлекло его, как песчинку, в свою стихию. Потерянную радость, оказывается, можно найти. Надо идти к людям. И человек засмеялся радостным, счастливым смехом, как будто впервые узнал, что такое смех. Примиренный, с обновленной душой, он идет дальше.

 

... А праздник достиг своей вершины, апогея. Вихревое кружение танца сменилось музыкой торжества, всеобщего ликования. Звучит бесхитростный мотив, которым впервые встретила улица человека. Но сейчас эта мелодия неузнаваемо преобразилась: из скромной, лиричной стала величественной, широкой. Простая песня звучит настоящим гимном народу.

 

Вновь возвращается тарантелла. Все закружилось с новой силой. Но это уже не просто танец. Кажется, сама душа трепещет от наплыва необыкновенных, светлых чувств. Как будто человек вобрал в себя всю стихию празднества и переполнен счастьем!

 

... Петр Ильич, взволнованный, оторвался от нотной бумаги. Положил перо. Нервные, быстрые строчки нот заполнили листы. Он еле успевал за мыслью, торопясь зафиксировать то, что неудержимым потоком неслось откуда-то из глубины сердца. Взглянул на часы. Сколько же прошло времени? О, да уж вечер недалек! А как будто миновало одно мгновение... Почувствовал, что очень устал. Не хотелось двигаться. Он закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Минута полного покоя. Счастье...

 

Вот и ещё одно творение вышло из-под его пера. С этой минуты он уже не властен над ним. Как сложится судьба фантазии? Суждено ли ей завоевать сердца людей и жить, или она будет скоро забыта? И как назвать произведение? Может быть, прямо: "Итальянская фантазия”? Или слово "фантазия" заменить... например, "каприччио". По-итальянски это звучит "каприз". Разве не прихотливый каприз разыгравшегося воображения это новое его сочинение? Пожалуй, так хорошо будет звучать: "Итальянское каприччио". Ну, впрочем, о названии можно еще подумать. Главное не в нем.

 

Главное - есть ли в произведении то, что нужно людям. Если музыка для ее автора составляет смысл жизни, даёт утешение и силы в трудную минуту, то не должна ли она и другим людям сослужить эту добрую службу? И если то, что он сейчас отдал, доставит им радость и утешение, - это будет щедрой наградой его труду.

 

Классическая музыка