Понедельник, 17 июня 2019

Сергей Рахманинов в Дневнике Прокофьева

Опубликовано в журнале №8 2003 г.

Е. Долинская
Мемуары и эпистолярий1 — в виде дневников, записных книжек, набросков статей, выступлений — содержат немало до времени неизвестных, важных деталей жизни и самооценок творчества. Таковы, в частности, Записные книжки А. Чехова, А. Блока, Н. Метнера и Э. Денисова. Записные книжки, как в зеркале отражающие внутреннюю жизнь пишущего, его размышления о своем и чужом творчестве, не похожи на дневник, так как не фиксируют хронику событий (ежедневных, либо достаточно регулярных). В отличие от писем (особенно к другу, единомышленнику, доверенному лицу), рассчитанных на ответную реакцию респондента, мысли в Записные книжки заносятся исключительно для себя. Они пестры, дискретны, так как, возможно, рождены потоком сознания. Представленные же во всей совокупности записи нередко складываются в глубоко личный монолог — о творчестве, о себе, о прожитом времени, событиях, людях. Словом, настоящее осознается через думы и былое. В трудные периоды социального безвременья, а также на этапах личных кризисных ситуаций перо и бумага становятся для крупных художников идеальной формой беседы — сначала с самим собой, а много позже — с потомками. Таковы Записные книжки Георгия Васильевича Свиридова, опубликованные под титулом «Музыка как судьба»2, которые «приоткрывают дверь в потаенную жизнь свиридовской души и ума».

Начало XXI века отмечено выходом в свет серии ценнейших дневников, часть которых по разным причинам оставалась «тайной за семью печатями». Среди них «Дневник» Сергея Прокофьева3. Он опубликован Святославом Прокофьевым к 50-летию со дня кончины отца. В предисловии, датированном январем 2002 года, сын пишет: «Переехав в СССР, Прокофьев не взял с собой дневника... Очевидно, что он понимал серьезность содержания своих записей и не хотел, чтобы они попали в руки властей. Ведь сколько имен там фигурирует, сколько событий, и как свободно все написано! Кстати сказать, его друг Н.Я. Мясковский, живший вес время в СССР, в последний год жизни свой дневник уничтожил, сохранив лишь отдельные выписки из него»4. При окончательном переезде в СССР Прокофьев оставил весь Дневник и часть переписки в сейфе в США. Уже в 1955 году его архив был переведен Инюрколлегией в СССР с условием хранения в РГАЛИ и их закрытия на 50 лет для всех, кроме наследников Прокофьева.

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Сергей Рахманинов в Дневнике Прокофьева Дневник Прокофьева населен густо. Композитор описывает свои встречи с огромным числом знаменитых людей: Стравинским, Мясковским, Бенуа, Дягилевым, Асафьевым, Мейерхольдом, Капабланкой, Скрябиным, Боровским, Сувчинским, Луначарским, Керенским, Бальмонтом, Черепниным, Кусевицким, Рахманиновым. Около двадцати лет (1913-1933) Прокофьев не только постоянно слышит сочинения Рахманинова, но и лично общается с композитором. В Дневнике зафиксированы как впечатления от исполнительства, творчества, личности Рахманинова, так и его высказывания о Прокофьеве.

С Рахманиновым Прокофьева познакомил Кусевицкий. Вот первое впечатление от музыки Рахманинова, услышанной с эстрады. Запись сделана за год до окончания Прокофьевым фортепианного факультета Петербургской консерватории — 20 апреля 1913 года. Прокофьев пришел послушать экзамен выпускного курса, о котором ему не без иронии Леонид Николаев сказал, что было немало «лиц, посторонних музыке». Но этот день стал началом знакомства студента Прокофьева с Первым концертом Рахманинова. Вот, что зафиксировано в Дневнике: «Какой славный 1-й концерт Рахманинова (первая часть)! Несмотря на несостоятельность музыки, и на некоторую детскость — какое приятное впечатление от искренности, нежности и прелестного настроения. Кроме того, он безупречно фортепианен и в нем нет служебных и неинтересных мест для солиста. Я говорю о первой части, второй и третьей я не знаю» (2 ч., с. 265).

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Сергей Рахманинов в Дневнике Прокофьева В августе 1917 года, в заметках, сделанных в Ессентуках при встрече с певицей Ниной Кошиц, Прокофьев фиксирует отзыв о себе Рахманинова: «...про меня говорил, что, конечно, я очень талантливый, но еще не вписался. Это последнее надо понимать, что я пишу не в той сфере, которая доступна Рахманинову. Если я случайно коснусь и ее, то тогда Рахманинов скажет, что в этих сочинениях я выписался» (1 ч., С. 663).

А вместе с тем Прокофьев был уже автором 2-го фортепианного концерта, где особенно в каденции первой части, он напрямую соприкасается с фортепианной стилистикой Рахманинова: с его пианистической колокольностью в семантике аккордовых построений и оркестральностью в тембровом колорите звучания инструмента. Приведу еще один эпизод из встречи с Н. Кошиц. Певица хотела, чтобы Прокофьев посвятил ей только что написанные романсы ор. 27 (1916) на текст Ахматовой. «Я ответил, что она даже имеет на них некоторое право, так как они были сочинены на другой день после ее концерта, но я не хочу делать невыгодную параллель другой серии романсов, посвященных ей. Я намекнул на шесть очень хороших романсов, которые посвятил ей Рахманинов. Это лучшие романсы недосягаемого божества Рахманинова! Я их очень люблю, но мои, конечно, лучше, ибо это один из самых удачных моих опусов» (1 ч., с. 664).

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Сергей Рахманинов в Дневнике Прокофьева Ныне вряд ли кто будет оспаривать, что реэмиграция Прокофьева стимулировалась двумя конкурирующими с ним гигантскими личностями соотечественников — пианистом Рахманиновым и композитором Стравинским (о последнем, кстати, в Дневнике сказано однозначно — «коллега», конкурент и есть даже такой комментарий: «Мы всегда при встречах целуемся, но как только у меня начинает развиваться успех, так какие-то невидимые силы, близкие кругам Стравинского, строят мне противодействие, поэтому всегда, когда он меня обнимает, я гадаю настоящий это поцелуй, или поцелуй Иуды?» (5 мая 1929 года, 2 ч., с. 697). Прокофьев редко упускает случай покритиковать Стравинского по разным поводам, в частности, за претящее ему «залезание» в чужой творческий материал: 24 ноября 1928 года он присутствует на «Поцелуе феи», который оценивает как балет «скучный и бледный. В одном месте мелькнула и несколько раз повторилась фраза из 2-го Концерта Рахманинова. Не решаясь поверить, что Стравинский полез в карман к Рахманинову, я решил, что Рахманинов украл фразу у Чайковского, а Стравинский, сочиняя балет на темы Чайковского, законно почерпнул се из первоисточника. Но Сувчинский сказал, что он уже спрашивал (невинно) у Стравинского, оригинальный ли это кусок, или взятый у Чайковского, на что Стравинский ответил: «Нет, это мой собственный». Ай-Ай! Стравинский — золотой идол с глиняными ногами. И ноги эти треснули. Эта трещина уже носится в воздухе, но никто ее не чувствует» (2 ч., с. 649-650).

Принятый на Западе, прежде всего и, к сожалению, в основном как гениальный исполнитель Рахманинов у Прокофьева — фортепианный Олимпиец, первый в триаде лидеров: Рахманинов-Горовиц5-Гизекинг. Находясь в Париже, Прокофьев записывает: «Вечером пошел на Гизекинга. Это первоклассный пианист, один из лучших: Рахманинов, Горовиц и он» (3 ноября 1928 года, 2 ч., с. 686).

Прокофьев запечатлел и творческий и визуальный портрет Рахманинова-пианиста: с характеристикой его репертуара, агогики, манеры выходить на эстраду. «Вечером концерт Рахманинова, первый в Париже за всю его жизнь. Париж не жалует рахманиновскую музыку, и Рахманинов объезжал его до сих пор. Сегодня блестящий съезд, толпы нарядного народа... В зале Дягилев, Глазунов... Жаль, что в программе нет Бетховена — это лучшее, что удастся Рахманинову. Баха он играет хорошо, Шопена неровно: технику ошеломляюще, но лирику вычурно и со вбиванием гвоздей6. Себя — плохо, убивает собственную поэзию, которую на старости лет забыл, заместив виртуозностью. Несмотря на все — впечатление сильное: больно интересная фигура. Совершенно невероятно он выходит на эстраду: какой-то косой, неверной походкой, так что не веришь, что он дойдет до рояля. Зато — тем большее впечатление, когда он заиграет. Публика ревела от восторга» (2 декабря 1928 года, 2 ч., с. 653). Посещение концертов бывало взаимным, нередко семейным, естественно, без контрамарок. Прокофьев рассказывает о смущении своей жены, певицы Лины Прокофьевой, которую в Дневнике неизменно венчает «Пташкой», когда Рахманинов заявил, что придет на концерт специально, чтобы послушать Пташку. «Пташка всячески умоляла его не приходить и не смущать ее, но Рахманинов ответил, что раз он на свои кровные купил билет, то должен его использовать. Поддразнивая Пташку, он вынимает билет и показывает ей... Прием удивительно равномерно-горячий. Пташка пост совсем неплохо и имеет успех... Пташка видит в партере Рахманинова, он сидит, внимательно уставившись» (24 марта 1930 года, 2 ч., с. 765).

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Сергей Рахманинов в Дневнике Прокофьева Впечатление от концертов бывало, естественно, разным. Порой Прокофьев отмечает как некоторые недостатки рахманиновских произведений, так и составление программы: «...концерт Рахманинова очень парадный, заплатили триста франков за два билета. За несколько дней до этого встретил Рахманинова в издательстве. Он вошел с младшей дочкой, согнутый: продуло спину. Старый, вялый. Я старался быть поласковей. Он беседовал довольно охотно, дочка (барышня лет двадцати трех) тоже поддерживала разговор и поправила отца, когда тот, желая сказать «Сабанеев», сказал «Прокофьев». Во время концертов он тоже был не в форме, играл хуже прошлого года. Я все же хотел пойти за кулисы, пожать руку, но когда он последним номером сыграл свою новую парафразу на какую-то пошлость Крейслера (да и сама парафраза ординарная), я пришел в такое бешенство, что не пошел за кулисы. Как смеет человек, так импонирующий публике, демонстрировать такую гадость?! (21 ноября — 12 декабря 1929 года, 2 ч., с. 738).

Обидеться на Рахманинова Прокофьев мог по самому непредсказуемому поводу, касающемуся своего творчества: ..Рахманинов рассказывал, что недавно, придя на концерт Гофмана, он услышал на бис очень острый марш. После концерта Рахманинов сказал Гофману: «Вот какие вещи вы стали сочинять», будучи уверен, что Гофман сыграл что-то свое. Но тот ответил: «Это марш Прокофьева» (ор. 12). Выходит будто комплимент, а на самом деле шпилька, если подумать, какой плохой композитор Гофман, за чью вещь принял Рахманинов мой Марш» (25 марта 1930 года, 2 ч„ с. 765).

Рахманинов действительно порой проявлял известный интерес к Прокофьеву-композитору, последний сообщает 25 марта 1929 года: «Заходил в издательство, где мне сообщили, что Рахманинов купил экземпляр «Блудного сына» (2 ч., с. 707). Ответ на вопрос: почему Рахманинова именно тогда заинтересовала партитура балета, а не любого другого произведения Прокофьева, — прост: Рахманинов, который посетил спектакль «Блудного сына», был в то время в фазе активного общения с Фокиным, предложившим композитору поставить балет «Паганини» на музыку его «Рапсодии».

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Сергей Рахманинов в Дневнике Прокофьева Записи в Дневнике свидетельствуют, что Прокофьев постоянно держал в своем пианистическом внимании разные произведения Рахманинова, в том числе концерты, прежде всего 3-й и 4-й. В каждом он выделял достоинства, прежде всего в сфере тематизма, но порой корил Рахманинова за сухость, якобы имеющую место быть: «Горовиц играл 3-й концерт Рахманинова. Я его не слышал, кажется, со времен памятной весны 1915 года, когда, гонимый тоской, я разыгрывал его на рояле. Есть целый ряд очень хороших моментов, но все это заплетено в бездну сухой музыки» (7 мая 1929 года, 2 ч., с. 697). Или еще в этом роде, правда с расширением персоналии своих соотечественников, повинных в этом: «Играл 4-й концерт Рахманинова, 2-й Метнера, «Поцелуй феи» Стравинского. У Рахманинова хороша побочная партия, остальное довольно мертво. Удивительно, как эти три композитора усохли на пятом десятке. К ним надо еще прибавить Глазунова. Четыре больших русских композитора, которым надо было, как Скрябину, умереть в сорок три года. Впрочем, Стравинский слишком шустрый покойник: подождем его хоронить» (26 января 1929 года, 2 ч., с. 669). Прокофьев находит объяснение тому, что Рахманинов, на его взгляд, вынужден порой быть сухим в творчестве: «Рахманинов ...впал в сухость, когда его задразнили доступностью его лирики» (10 января 1930 года, 2 ч., с. 748).

Из сферы личных контактов Прокофьев запечатлевает несколько курьезных эпизодов: в том числе рассказ Рахманинова об американских гастролях Метнера, которого, как известно, заботливо опекал, или повествование об их совместном пребывании на пароходе. «Выехали 24 в 11. 45 дня. С тем же пароходом Рахманинов, Эльман, Левицкий, Брайловский. Пароход называют «ботом музыки». Много провожающих, фотографы. Некоторые провожают сразу и меня, и Рахманинова и бегают от вагона к вагону. Рахманинов показывается мало, гуляет по пустынным палубам. Скучает. Видя, что я любезен, приглашает на вечер к себе. Захожу почти каждый вечер, раскладываем пасьянсы (трогательная идиллия). Я получаю приглашение спеть (!) в благотворительном концерте. Мой ответ: благодарю, но боюсь, не доставлю почтенной публике удовольствия. Предлагаю дуэт со «скрипачом» Рахманиновым; в конце серьезно рекомендую Бродского, едущего во втором классе» (24 -31 декабря 1929 года, Париж-Нью-Йорк, 2 ч., с. 739).

Журнал Музыкант-Классик предлагает статью Сергей Рахманинов в Дневнике Прокофьева Через несколько месяцев после описываемого эпизода: «Завтракали с Рахманиновым: он с женой, я с Пташкой. Вчера он изумил нас вниманием, позвонив нам по телефону. За завтраком Рахманинов был в отличном настроении и даже посмеивался над Метнером, рассказывая эпизоды из его американской поездки. Оказывается, Метнер не переносит американских спальных вагонов: то его будит шум, то шевелится занавеска. Однажды, измучившись ночью в спальном вагоне, он утром пересаживался, и в ожидании следующего поезда, заснул на диване на вокзале. Подошел служитель и заявил, что на диване можно сидеть, а лежать нельзя. Жена оберегала сон и всячески старалась объяснить служителю, кто такой Метнер. Но тот был непреклонен, и Метнеру пришлось сесть» (24 марта 1930 года, 2 ч., с.765).

О возможности проводить летний отдых вблизи Рахманинова, сообщено с оттенком легкой иронии: «Дача тоже стала наклевываться, близ Рамбулье, по соседству с Рахманиновым — это даже пикантно» (Июль 1930 года, 2 ч., с. 779).

Таковы некоторые штрихи дружеских контактов двух современников, чье творчество, завершившееся в первую половину XX столетия, оказало огромное влияние на последующие поколения отечественных композиторов.
1. Переписка, например, Рахманинова с Метнером встает в ряд интереснейших диалогов отечественных композиторов: Чайковского и Танеева, Прокофьева и Мясковского.
2. М., 2002. Составитель, автор предисловия и комментариев А.С. Белоненко. Ссылки на издание даются с указанием страниц в скобках.
3. 1907-1918, первая часть, 1919-1933, часть вторая, Париж, 2002 год, издательство «ПРКФВ». Ссылки на издание даются с указанием страниц в скобках.
4. Вести дневники Прокофьев и Мясковский начали почти синхронно: первый с 1907 по 1933 годы, второй с 1906 по 1950. О.П. Ламм свидетельствует: «По-видимому, существовал полный дневник, уничтоженный Мясковским в последние годы жизни (вероятно, после событий 1948 года - Е.Д.), и им составлены лишь «Выписки из дневника», рукопись которых хранится в ЦГАЛИ». Частично они опубликованы О.П. Ламм. Страницы биографии Мясковского. М., 1989.
5. «Концерт Горовица, масса нарядной публики. Горовиц - исключительно талантлив, но не исключительно умен. Поэтому была опасность, что с американскими успехами он остановится в росте. Но нет: в Сонате Листа поразительная нежность. В программе — целая группа моих сочинений, в том числе, «Наваждение», про исполнение которого мне в Америке прожужжали все уши: без педали, пружинисто, невероятно. Сыграл он хорошо, но не пружинисто, и с педалью, а глиссандо в конце не блестяще: болел ноготь, как объяснил он после концерта» (6 июня 1930 года, 2 п., с. 774).
6. Один из показательных случаев, о котором говорит Прокофьев - исполнение fortissimo (вместо piano у Шопена) репризы похоронного марша в сонате b-moll.
Классическая музыка