cialis generique

Контакты

Телефоны: +7 (915) 428-0021
Телефоны: +7 (495) 645-9964
E-mail: mclph@yandex.ru
Skype: MCL_ph
КОНТАКТЫ
Суббота, 23 июня 2018

Пианист, мечтавший стать историком. Воспоминания о Лазаре Бермане

 
Опубликовано в журнале №9-10 2012 г.
 
Ходжава Русудан
Тбилисская консерватория
профессор
 
 
«Легенда ХХ века», пианист Лазарь Берман – воспитанник Московской консерватории, ученик Александра Борисовича Гольденвейзера.
Лялик, как все его звали, был любимейшим учеником Александра Борисовича. Александр Борисович всех нас очень любил, но к Лялику отношение было особое. Он глубоко верил в его блестящее будущее, и даже тогда, когда по известным причинам Берман некоторое время был «невыездным», Александр Борисович говорил: «Лялик свое возьмет». Так и получилось!
Но причем тут историческая наука?
Как-то в Тбилиси мы с Ляликом посетили Пантеон Мтацминда (Святая гора), где похоронены Александр Грибоедов и его супруга, грузинская княжна Нино Чавчавадзе, дочь известного грузинского поэта Александра Чавчавадзе (крестника императрицы Екатерины II). На гробнице поэта выгравированы трогательные слова молодой вдовы: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?».
Медленно, молча мы стали спускаться с горы, и вдруг, Лялик с грустью произнес, что жизнь прошла неправильно. С превеликим удивлением я спросила, что он имеет в виду, ведь он замечательный пианист. Ответ Лялика был таков – мечтой его матери было, чтобы он стал пианистом, сам же он хотел быть историком... Я так растерялась, что не нашлась что ему ответить...
Однажды моей студентке Лялик рассказал как в Чикаго (кажется), перед концертом, с досадой подумал: опять надевать фрак! Я всегда думала чем это объяснить, ведь его всюду сопровождал огромный успех! Возможно сыграли роль воспоминания раннего детства, когда мать заставляла его подолгу заниматься – своеобразный вид насилия над чувствительным ребенком. Лия Моисеевая Левинсон мне говорила, что Лялик себе внушил, что если он много не позанимается, на концерте не сыграет. Техника у Лялика была феноменальная, в какой-то степени это ему иногда даже вредило – некоторые за дровами не видели леса, упускали главное в его игре – душу музыканта. Поступив в класс Александра Борисовича, я сразу познакомилась со всеми его учениками – 2 сентября 1952 года было заседание кафедры. Мне неудобно говорить, но Александр Борисович представил меня классу, как «новую талантливую студентку из Грузии». Было еще заявление, которое я считаю нескромным обнародовать, так как сама с ним не согласна – все дело было в том, что на вступительном экзамене на меня «снизошло» – как будто это вроде бы я, но и не я, и ввела в некоторое «заблуждение» комиссию... Воля Божья...
Осенью 1952 года в Малом зале консерватории начался грандиозный абонементный цикл «32 сонаты Бетховена» силами студентов и аспирантов кафедры Александра Борисовича (цикл был основан на только что завершенной редакции Сонат Бетховена, выполненной Гольденвейзером). Нелли Ищенко сыграла «Патетическую сонату»; я – сонату № 18 Ми-бемоль мажор, op.31; Берман – совершенно изумительно сыграл две маленькие сонаты № 19 и № 20 – верх изящества, естественности, галантности, но вместе с тем это был Бетховен!
И затем Hammer-Klavier! Это было незабываемо – титаническая мощь, гигантская сила духа! Adagio поражало проникновением в самые сокровенные глубины души, воспарение духа в неземные выси, и вместе с тем... человеческое горе, слезы...
В конце – апофеоз Разума.
В 1958 году Первую премию Первого Международного конкурса им. П.И. Чайковского увез в Америку Ван Клиберн, воспитанник Розины Левиной, ученицы Сафонова (после окончания Московской консерватории Иосиф и Розина Левины год преподавали в Тбилиси).
Настал период перед Вторым конкурсом Чайковского. Лялик мне рассказывал, как самых выдающихся пианистов вызвали в Министерство культуры и дали наказ – не отдавать первой премии иностранцу. Многие отнекивались, не помню, что он рассказывал, помню только то, как он оправдал перед вышестоящими свой отказ: Не хочу быть в роли гладиатора! Сколько мы смеялись!
После нескольких не выездных лет Лазарь Берман вдруг выехал, и тут началась его бурная карьера. Один год в Америке назвали «Годом Бермана», «потому что я семь раз играл в Карнеги Холле», – сказал Лялик и поверил мне наставления великого импрессарио Сола Юрока: Только не меняйте своего амплуа! Какого, спросила я Лялика. – Виртуозная романтика, – был ответ.
Берман рассказывал, как работал и записывался с Караяном, с Аббадо.
Я знаю музыкантов, которые считают, что запись Третьего концерта Рахманинова (он с ним поступал в консерваторию) в исполнении Бермана и Аббадо несравнима ни с чьей записью, включая самого Рахманинова, Горовица...
Мне и моему мужу Отари Лялик подарил эту грампластинку и другие, одну с шутливой надписью: Берман Наумович – смеялся, что вместо Лазаря Наумовича его иногда звали Берман Наумович.
Лялик Берман был очень дружелюбным, открытым человеком, очень любил шутить, не болел звездной болезнью, знал много длиннющих песен-шуток, и о Льве Толстом, как он написал «Анну Карину». Любил анекдоты. Я не любительница анекдотов, но часто вспоминаю анекдот Лялика: В Париже какой-то мужчина почему-то оскорбил мадам, обозвав ее верблюдом. Его забрали в полицию, оштрафовали. Уходя, он обратился к присутствующим: вы меня оштрафовали за то, что я мадам обозвал верблюдом, а если я верблюда назову мадам, вы меня оштрафуете?
– Нет, конечно, – был ответ. «До свидания, мадам», – обратился мужчина к пострадавшей и вышел. Лялик часто выступал в Тбилиси. Тбилиси он очень любил, особенно проспект Руставели – сравнивал с каким-то проспектом в Брюсселе.
Не забываю, как Лялик занимался у нас дома на моей Эстонии – играл фантазию Скрябина. Как красиво звучал рояль, изумительные, еле заметные агогические отклонения и, казалось, что нет ничего проще, как играть на фортепиано – такие были гибкие, плавные движения кисти, пальцев, а рука-то у него была не очень большая. Лялик, да и вообще все, кто гастролировал, любили после концерта посидеть, расслабиться – в ресторане, в гостях, особенно это культивировалось за рубежом – артистов приглашали – это уже было правило. В нашем тогдашнем Союзе тоже часто приглашали артистов, или мы сами шли в ресторан, но Лялик смеялся, что часто дело ограничивалось скромным ужином в номере гостиницы, как это называли «на газетке».
Лялик очень любил посидеть после концерта у меня дома с моими друзьями и учениками, неустанно рассказывал всякие диковинки, был очень общителен и откровенен. Он был неутомимый рассказчик. В Московской консерватории классы студентам для занятий выдавали утром с 7-9-10, вечером с 8 до 10-45. Ровно в 10-45 мы должны были покинуть классы – приходили настройщики, которые уже до утра настраивали рояли. Мы обычно любили заниматься в классах, спокойно, инструменты хорошие. Многие, в том числе и я (иногда), с 7 часов утра уже сидели за роялем. И вот, нередко я и Лялик позанимавшись до 10-45 вместе шли домой. Я жила в Замоскворечье, и не раз Лялик меня провожал через Каменный мост – вот так мы медленно шествовали по пустым улицам, порой в двадцатиградусный мороз – кругом все замело, под ногами хрустит снег, на улицах ни души, ни машин... Шли беседуя. Лялик пел шутливые песни. Путешествие длилось часа 1,5-2, на что только молодость не горазда! А я даже не спрашивала, как он потом добирался к себе домой.
Время шло, жизнь в Тбилиси менялась, как то интерес к классике стал слабеть, старые интеллигентные люди постепенно отходили, а молодежь уже потянулась к другому... Как то Лялик даже заметил, что на проспекте Руставели люди уже не те...
Тбилиси, Грузию он, как и все приезжие интеллигентные люди, очень любил. Когда начались перемены, он уже жил во Флоренции, где преподавал в знаменитой фортепианной академии в Имоле. В его письмах все больше и больше звучит тревога за людей, за тех, кого он знал и любил.
 
Дорогая Русико,
Я так был взволнован и счастлив, поговорив сегодня с тобой. Комментировать не могу, ты сама все понимаешь.
Конечно я невольно говорил о себе и совсем не узнал о твоей жизни вообще и о Грузии, которую так люблю.
Сегодня Валечка вдруг вспомнила, что был в истории Грузии Георгий Саакадзе, а теперь вот Саакашвили. Усматриваешь ли ты здесь что-то судьбоносное? Еще вопрос. Ты знаешь Гиглу Кацараву?
Он очень милый, талантливый человек и занимался какое-то время со мною. Уже давно я потерял его и не знаю что с ним. Знаю только, что он жил и женился во Франции и ездил в Грузию. Тате Гвичия передай привет и скажи, чтобы она мне написала по факсу; передай ей также, что носовой платок Нейгауза, который она мне когда-то послала после смерти Люси Аваковны Погосовой у нас по прежнему в доме и висит на большой пластинке (не CD) С. Рихтера. Думаю, это хорошо для памяти об обоих, да и мне приятно – память о Тате. Если знал бы ее телефон, сам бы позвонил.
В заключение скажу о моей книге. Мне очень хочется, чтобы ты прочитала ее. Она называется «Черное и белое». У меня предложение. Пусть Георгий Лацабидзе позвонит в Дюссельдорф издателю книги Карстену Дюреру. Его телефон 0211/9053048 и закажет эту книгу. Многие в Германии так уже сделали и книгу получили. Георгий привезет ее в Тбилиси, когда приедет, и тебе почитает. На стене у нас висит обрамленная большая фотография нашего класса с А.Б.Г. Там из Грузии Эка Мухадзе (она, к сожалению, уже давно совсем молодой скончалась) и Топа Чхеидзе, которая сейчас в основном живет у детей в США. Тебя там нет, по-моему ты приехала несколько позже.
На этом закончу. Большой привет Отари и всем, кто (большое «может быть») меня в Грузии помнит.
Обнимаю, Лялик
Еще вопросы:
1. Работаешь ли ты по прежнему в консерватории?
2. Есть ли в Грузии в Тбилиси музыкальная жизнь?
 
Итак, мы все вдруг оказались разобщены... Почта не работает, звонить трудно, да и не всегда есть деньги. Вдруг оборвалась связь между людьми, которые дружили, любили друг друга.
Как мне забыть: 31 декабря в канун Нового Года дома звонок.
Открываю дверь, в дверях Римма Хананина (пианистка, профессор Московской консерватории). Боже!
Какая радость! Римма приехала во Внуково, подошла к пилотам, летящим рейсом в Тбилиси и в результате очаровательной шутки они ее взяли на борт, в свою кабину, и вот она у нас дома! Мы встретили Новый Год, море любви. На второй день Римму проводили обратно в Москву! Все дело было в Любви – люди любили друг друга, нуждались в общении, без которого все теряло смысл.
«А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» – говорит апостол Павел. 1, Кор. 13, 13
Не имею права философствовать, но границы, вражда, все это верх человеческой глупости. Как прекрасно сказал Анатоль Франс: «Больше всего меня убивает не злоба людей, а их глупость». Но так уж повелось, и так будет до второго пришествия Христа на землю.
Ну вот мы очутились на разных берегах. Лялик Берман переживал разлуку, тревожился, болел душою. Но пусть он сам расскажет об этом:
 
10 июля, 2003
Дорогая Русико
Вчера посмотрел по телевидению грузинский фильм, снятый, по-моему, очень давно (но не «Покаяние»...), и так вдруг затосковал по Грузии, ее природе, ее нравам, ее людям. Решил вдруг написать тебе, не зная где ты, что с тобою. В том, что иногда читаю или узнаю о Грузии веселого мало. Тем более, хочу что-то узнать о тех, кто остался и кого я знаю.
Это ты и еще одна девушка (была во времена моих приездов в Тбилиси), ее звали Тата Гвичия. Она была ученица Люси Аваковны Погосовой, где я с нею и познакомился. Тата водила меня по Тбилиси. Где-то в 90-ые годы она послала мне очень грустное письмо о своей жизни. Я ей ответил, но больше ничего от нее уже очень давно не имел. Пишу так подробно, потому что ты и она – единственные два человека, о которых я вспоминаю, когда думаю о Грузии. Есть еще Топа Чхеидзе (но она в Москве) и мой одно время ученик Гигла Кацарава (но он должен находиться в Париже, от него я очень долго ничего не имел). В Грузии же больше никого.
О себе не пишу, так как совсем не уверен в том, что ты получишь это письмо. Скажу только, что мы по-прежнему живем во Флоренции, уже граждане Италии (сохраняя российское гражданство). Жизнь постепенно идет на коду. Но кода пока гармоничная, жаловаться было бы грешно. Хотя это достаточно грустно. Пишу тебе из Паланги (Литва), где мы купили квартиру у самого синего (Балтийского) моря и где проводим лето. Очень прошу, отзовись, если получишь это письмо. Мне это очень важно. На всякий случай даю мои координаты. Обнимаю тебя.
Думающий часто о тебе. Лялик.
Если есть доступ к факсу, то лучше пошли факс. Письмо может и не дойти...
 
Не могу не вспомнить один весьма прозаический, комический, но говорящий о доброте и любви эпизод. В Тбилиси, при огарках свечей, люди ночи простаивали в очереди за хлебом (было и такое!). И вот одна наша пианистка побывавшая на конкурсе в Италии привезла мне и Отари от Лялика коробку шоколадных конфет – это было чудо! Конфеты! Мы с мужем даже не осмелились сразу вскрыть бонбоньерку, потом открыли, зачарованные смотрели, вдыхали аромат, и только после приступили к реализации. Коробку я храню...
Хочу отметить для меня очень важный момент. Несмотря на свои генетические корни, Лялик рассказывал, как ходил в Елоховский собор, восхищался музыкой Чайковского и говорил, что проповедь пастыря не идет в сравнение с речами наших ученых... И еще одно – в чемодане у него лежал «Ветхий Завет». Лялик сказал, что возит книгу всюду с собой, и особенно любит читать послания апостола Павла...
Много, много еще могу говорить о Лазаре Бермане – музыканте, прекрасном, добром, искреннем человеке.
Помню и люблю Лялика
 
P.S. Хочу найти теплые слова для супруги Лялика – Валечки, как он ее звал (я с ней не знакома, только по телефону), которая, насколько мне известно, оказалась для него добрым другом. Помню, как Елена Ивановна Гольденвейзер с радостью мне рассказывала, что наконец Лялик нашел свое счастье.
Классическая музыка